Николай Полотнянко

СТРАНИЦЫ    1 ..... 2 ..... 3 ..... 4  .....  5  .....  6

ЗАТМЕНИЕ СОЛНЦА

 

Лишь детству дано не забыться.

Я помню, как ждали тогда

В глухих деревнях и столицах

Затмения, будто суда.

 

Мир слухами полнился, спорил,

Пророчествам верил любым.

Отмыкав военное горе,

Все радости ждали за ним.

 

Я помню затмение солнца.

Сияющий полдень потух.

Мы с другом смотрели в стекольце

На меркнущий солнечный круг.

 

Собака к нам жалась в испуге.

Приникло к земле воронье.

И стало так тихо в округе,

Что слышал я сердце свое.

 

Затменье, как черная птица,

Закрыло сияющий диск.

Но свет продолжал еще биться

Короной расплавленных брызг.

 

И лопнули черные кольца,

Рассеялся пепельный свет.

И вспыхнуло новое солнце

Над миром, уставшим от бед. 

 

В ТУСКЛОМ НЕБЕ ЗАРНИЦА ИГРАЕТ

 

В тусклом небе зарница играет.

Неизвестность томит и гнетёт:

Не пойму – божий день наступает,

Или вечная тьма настаёт.

 

Долго длится моё ожиданье.

Слышу тяжкие вздохи вокруг,

Чьи-то клятвы, угрозы, стенанья

Неумолчно терзают мой слух.

 

Клубы мрака крадутся близ двери,

Словно мёртвые тени живых.

Все мои дорогие потери,

Не смогу я вернуть, ни на миг.

 

В толчее, в суете бесполезной

Я оставил немало могил.

Мне душа порой кажется бездной,

Столько горьких утрат я вместил. 

 

Я предвижу конец невесёлый,

Но ничуть не печалюсь о нем.

Встану я, одинокий и голый,

На последнем распутье своём.

 

Ливень паводком хлынет над рожью,

Чтобы гуще взошли зеленя.

Всё, что было мне правдой и ложью,

Смоет он беспощадно с меня.

 

И, отвергнув всех идолов века,

Я уйду из-под власти людей,

От свободы и прав человека,

В царство воли грядущей моей

 

СВИЯГА

 

Водовороты прут со дна.

Упруг воды напор.

Свияга Волге хоть родня,

Течёт наперекор.

 

Весной она налита всклень.

Зимой во льду томится.

А летом…

Летом целый день

Над ней играют птицы.

 

Играют чайки и стрижи,

И солнечные пятна.

Порой Свияги виражи

Не до конца понятны.

 

Течет среди полей, вольна.

Но около Симбирска,

Как бы играючись, она

Вдруг к Волге жмётся близко.

 

Им не даёт сойтись гора,

Обняться, вместе слиться.

Но ничего, придёт пора,

И встреча состоится.

 

Свияга Волге, словно дань,

Отдаст свою свободу.

Гостеприимная Казань

Соединит их воды.

 

ВЕСНА ЧУТЬ-ЧУТЬ ЗАМЕДЛИЛА РАЗБЕГ

 

Весна чуть-чуть замедлила разбег.

Пахнуло мерзлой сыростью, туманом.

И выпавший под утро бледный снег

Был самым настоящим, не обманным.

 

Затлел рассвета хлипкий огонек.

День обещал быть тусклым, непогожим.

Потрескивал пузырчатый ледок

Под жесткими подошвами прохожих.

 

Весна казалась хмурым ноябрем,

Засыпав снегом избы, огороды.

И под ее распахнутым крылом

Еще таились вьюги, непогоды.

 

Поторопились радоваться мы

Погожим дням. Увы, права примета,

Что ранняя весна берет взаймы

Тепло и свет у будущего лета.

 

И жизнь не забывает никогда

О вечных должниках и ждет расплаты.

Мы платим грустью в зрелые года

За то, что были счастливы когда-то.

 

НАД ЗЕМЛЕЮ ТУМАН-СНЕГОЕД…

 

Над землёю туман-снегоед,

Шорох, шёпот и шум ледохода.

И скворчиною песней воспет

Твой рассвет, молодая природа.

 

День встаёт над простором полей,

Золотой, как девичий румянец.

В говорливом кругу голубей

Начинается свадебный танец.

 

Под сиянием вешней зари

Чуют сердцем веселые птицы,

Как восходит тепло изнутри

Изнемогшей под снегом землицы.

 

Как в её потаённой глуби

Вызревает горячее лето.

И под гимн журавлиной трубы

Травы ищут простора и света.

 

Богородская травка взошла.

Лук зелеными брызнул лучами.

И потоки густого тепла

Растеклись, словно мёд, над полями.

 

*** 

Дочь умерла. Жива старуха мать,

Хоть жизни той давно уже не рада.

Вся в кружевах и вышивках кровать

Уж сорок дней стоит, никем не смята.

 

Вчера пять-шесть старушек собрались,

Покойницу блинами помянули.

Молитвы пошептали, разбрелись,

Оставив мать одну сидеть на стуле.

 

В жилище неживая тишина,

Сдавила сердце матери кручина.

За белый свет глядит уже она,

Подгнили корни, сломана вершина.

 

 ЗВЕЗДОЧЁТ

 

От звёзд я взор свой долу обратил

И вопросил себя, зачем ты, умник, столько

Разглядыванью звёзд лет жизни посвятил,

Не разгадав их смысла ни на сколько?

 

Единственное, что я сам постиг,

Так это то, что гибнут даже солнца.

Но на вопрос, откуда мир возник,

Ответа нет, и вряд ли он найдётся.

 

От звёзд я взор свой долу обратил,

И вдруг в себе увидел человека.

И землю предков, родичей открыл,

Хотя её топчу уже полвека.

 

Земля одна. И всё родное здесь –

И радость, и боли поколенья.

Любить её такой, как она есть,

Я должен, словно мать, без понужденья.

 

Земля одна. И всем понять пора,

Что мы на ней – хозяева и гости.

Она  источник мира и добра,

А мы – причина пакости и злости.

 

Прозренье  сердца отметает ложь.

Я все вокруг душой воспринимаю.

И буйно колосящуюся  рожь

К груди с восторгом детским прижимаю.

 

 

ПОЛ-ЛЕТА НЕТ...

 

Пол-лета нет, как не было, оно

Сначала тополиным пухом сыпануло,

Затем грозой с дождём и градом нас пугнуло,

Но нет жары, и не было давно…

 

И кто там, в канцелярии погодной,

Распоряжается, не ведомо сегодня.

Как на земле, там тоже беспорядок,

Во всём неразбериха и упадок,

То дождь, то сушь, то холод, то жара… 

 

И у меня, как всякого Ивана,

Нет в голове, и не было Госплана,

Мне каждый день погоду подавай,

Да с мясом щи погуще наливай…

 

На пенсии почти сладка житуха.

Сижу, пью чай и слушаю вполуха

По радио про Крым и про Донбасс,

Которые уже не беспокоят нас,

Поскольку не влияют на погоду…

 

КАЗАЛОСЬ ЛЮДЯМ...

 

Когда Земля была ещё не шаром,

А плоскостью, лежащей на китах,

То человеку всё казалось карой,

Что только не свершится в небесах.

 

Луны иль солнца  полное затменье

Панический внушало людям страх.

Оно казалось им предупрежденьем,

Начертанным  для смертных в небесах.

 

Людьми тогда повелевали чувства,

Суля всем наказанье за грехи.

Считались карой Божией безумства

И грозовых, и огненных стихий.

 

Казалось людям, что в бурлящей бездне

Им уготован неизбежный ад.

И небо преисподнею разверзла,

Чтоб без разбора всех казнить  подряд.

 

Но затихал природы гул тревожный,

И день привычно суетный вставал.

И человек про заповеди Божии

До нового затменья забывал.

 

ВСЁ УХОДИЛО ПРОЧЬ И НАВСЕГДА...

 

Я видел сон, что улетаю прочь

Из жизни человеческой куда-то

Во тьму, из коей поднималась ночь

Над пламенем последнего заката.

 

 Внизу сияла русская земля,

Неся забот и огорчений бремя.

Там навсегда остались жизнь моя

И в суете растраченное время.

 

Всё уходило прочь и навсегда.

И в миг последний вспомнились родные.

Из времени, как будто изо льда,

Вдруг вытаяли тени их живые.

 

Как ты была прекрасна и чиста,

Любимая! Я видел миг разлуки.

Ты навсегда осталась у моста,

Застыв в немом и трепетном испуге.

 

Стояла на краю перрона мать,

Беззвучно над судьбой моей рыдая.

Я к ней тянусь, хочу её обнять…

И вечность ледяную обнимаю.

 

НА ВОДОПОЕ

 

В дорожной колее цветёт вода.

Летит пчела, позванивая в зное.

Над городьбой провисли провода.

И весело блестит стекло речное.

 

На красной глине конские следы.

И шепчутся, пошумливая, ивы.

Прохладный  ветерок летит с воды.

И треплет лошадям хвосты и гривы.

 

И жеребец, закончив  водопой,

Косит ревниво глаз на кобылицу.

И низко пролетая над рекой,

Кричит надрывно пигалица-птица.

 

 

Симбирский временник:

Никольское-на –Черемшане

 

Над гладью Черемшанского залива

Печально увядал светила лик.

Из сумеречных вод, сгущавшихся лениво,

Туманный силуэт дворца возник.

 

За копьями узорчатой ограды

(Я б не поверил, коль не видел сам)

Мерцали мрамором сквозные колоннады.

Как шлемы, были башни по углам.

 

Журчал фонтан. Песчаные дорожки

Вели к крыльцу под каменным шатром.

За окнами порывисто и дрожко

Мерцали свечи трепетным огнём.

 

Играл оркестр. И в зале силуэты

В причудливых нарядах, париках

Под музыку скользили по паркету,

Беседуя на разных языках. 

 

И рядом – стол, где яств был преизбыток.

Здесь царствовало под хрустальный звон

Токайское – любимейший напиток

Вельмож екатерининских времён.

 

О свежих новостях велась беседа,

Что чернью обезглавлен Людовик,

И, усмирив мятежного соседа,

Суворов обратил к французам штык.

 

За ломберным столом сдавали карты.

Четыре старца углубились в вист.

И вдруг – в саду захлопали петарды,

Взвились шутихи, сыпля гроздья искр.

 

А к берегу причаливали лодьи

С рожечниками, с хором, полным сил.

Хозяин всех гостей своих сегодня

Речной прогулкой угостить решил.

 

Всяк тешил, как умел, свою охоту...

Но занялась восхода полоса,

И каменный дворец ушёл под воду.

Утихла музыка, и смолкли голоса.

 

Костёр погас. Росы ознобной сырость

Сочилась из тумана на траву.

И я не знал: всё это мне приснилось,

Иль видел чудеса я наяву?..

 

Свет памяти минувших поколений

Внезапно вспыхнул и погас во мгле.

И, может, правда – всех ушедших тени

Блуждают на покинутой земле.

 

ЗЕМЛЯ ОТ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА УСТАЛА...

 

Обноски девятнадцатого века,

Мы жадно смотрим в двадцать первый век,

Пытаясь разглядеть в нём человека,

Кто вразумит одномоментно всех.

 

На все вопросы сразу даст ответы.

И вопросит кремлёвские умы:

Остались ли герои и заветы,

Над чем ещё не надругались мы?

 

Чего нам ждать в столетье двадцать первом,

К чему стремиться должен человек?

Какие будут мысли, страсти, нервы

Его терзать и двигать новый век?

 

Мы шар земной опутали металлом,

И потеряли веру в чудеса.

Земля от человечества устала,

Грядёт времён глухая полоса.

 

Прозрений нет. Во всём засилье прозы.

Дух обескрылил в суете мирской.

Развеялись надежд вселенских грёзы,

Остались кровь и рабский страх людской.

 

Осталось всё великое в столетье

Борьбы за равноправие идей.

И ничего святого нет на свете,

И нет великих жертвенных людей.

 

Те, что мечтали сказку сделать былью,

Покинули давно безбожный свет.

И стали безымянной мертвой пылью –

Повсюду явь, где сказкам места нет.

 

Дорогу к счастью не начать сначала.

Вновь не зажечь погаснувшей звезды.

Земля от человечества устала,

И, видимо, недолго до беды.

 

Я ГОЛОС ОКЕАНА СЕРДЦЕМ СЛЫШУ...

 

Я не ищу в пустых сердцах созвучья

Моей на боль настроенной душе.

Мои мечты сгорают, словно тучи,

На огненном закатном рубеже.

 

Но в одиноком веке разобщенья

Чему я сердце отдаю, когда

Не жажду ни любви, ни сожаленья

Во власти повседневного труда.

 

Грущу ли в дождь, иль улыбаюсь снегу,

Я знаю, что всему есть свой черёд.

Огромен мир, но тесно человеку

В цепях меридианов и широт.

 

Я их првал, и будущее вижу,

И в нём себя, и весь вселенский путь.

Я голос океана сердцем слышу,

Он, словно вечность, бьётся в мою грудь.

 

И негасимый свет над ним струится

На всё, во что я верить не устал.

И дыбится пучиной, и клубится,

Меня вбирая, мой девятый вал.

 

ГЕНИЙ

 

Изведал он презренье и гоненье,

Но ни умом, ни сердцем не остыл.

От тьмы земной его спасло стремленье

В поэзии достичь высот светил.

И мощным взлетом Гений подтвердил

Высокое своё предназначенье.

 

Его судьбы заветный пробил час.

Но вымолвил он слово не для вас,

Кто слеп и глух к его мечте и воле,

Кто захватил все должности, все роли,

Все почести, все славы… 

 

Он другой.

Он Гений тех, кто видит Русь живой,

И в божьей справедливости счастливой.

Он Гений тех, кто верует в любовь,

И каждое его духотворенье –

Освобожденье от людских оков,

От страстного земного притяженья.

Поэзии молитвенный посыл

Ко всем, живущим в двадцать первом веке, 

Что мощным взлётом Гений подтвердил

Божественное в каждом человеке.

 

ТЕНИ СУДЬБЫ

 

Ужасный день – с утра я обречён

Уйти опять в свои воспоминанья.

Они, как будто лазерным лучом,

Взрезают глубину и мрак сознанья.

 

И все мои ошибки прошлых лет,

Судьбы поэта чуть живые тени,

Являются ко мне, чтоб получить ответ,

Измученными жертвами гонений.

 

Я, словно деспот, много-много раз

То грозно, то искательно-сердечно

Пытался их ласкать, придумывал им казнь,

То умолял забыть меня навечно.

 

Но всё напрасно... И когда один

Я остаюсь с болезненною думой,

Они на свет выходят из глубин

Души воспоминанием угрюмым.

 

И медленно влачатся в тишине

Моих раздумий, горьких и унылых.

Я всё хочу забыть, но нет забвенья мне,

Его уже я вымолить не в силах.

 

ПОХВАЛА ЛЖИ

 

Привычны мы обманывать себя

И соглашаться с тем, чему нет веры.

Любого современника судьба

Хранит, как шрамы, этому примеры.

 

Мы склонны верить посулам пустым

И падки на фальшивые обновы.

Но не себя в ошибках мы виним,

А на кого-то всё свалить готовы.

 

Всю  жизнь свою мы заняты борьбой

Самих с собой, бессмысленной и рьяной.

Что ж, человеку в дозе небольшой

Совсем не вреден яд самообмана.

 

Насквозь отравлен наш фальшивый век,

Но в этом он не хочет признаваться.

И без вранья не может человек,

Чтоб на виду у всех покрасоваться.

 

Себя поставить обществу в пример,

Как истины ходячее зерцало.

Но если бы не стало лживых вер,

 

То правда никогда б не воссияла.

 

ПРОГУЛКА В ПАРКЕ

 

Старинный парк – приют крикливых птиц,

Собак бродячих и бездомных лиц,

Чуть посвежел за пару дней до мая.

На солнцепёке травка молодая

Взошла по бугоркам, и мне уже не грустно.

Подманиваю голубя, он грузно,

Покачиваясь, шествует ко мне.

 

Но я уже в прозрачной вышине

Узрел гусей пролётную станицу.

И восхитился тем, что мир пригож,

И день похож на чистую страницу.

 

И первым в нём нарисовался бомж.

– Без курева,  сказал он, – пухнут уши.

И тяжко на душе, хотя весна.

 Без курева меня одышка душит,

Ещё, братан, дай на стакан вина…

 

Я вытряс из кармана медь и никель,

И высыпал просителю в ладонь.

Померкло  солнце, и гусей пролётных клики

Накрыло злое карканье ворон.

 

От свалки в парк приполз вонючий  дым.

Матёрый пёс загавкал, и за ним

Вся свора загалдела, зарычала.

Весну спугнула, и она пропала,

Моя весна…

 

                      День отсырел, намок,

Но я им был доволен, видит Бог,

Ведь что-то в душу от него запало,

И через много лет в свой неизбежный  срок

В моих стихах небрежных прозвучало.

 

ИППОДРОМ

 

Окраина берёзового парка.

Ворота, флаги, статуя коня.

В зените солнце. Ветрено и жарко

На ипподроме в середине дня.

 

Бьёт колокол. Удар внезапней грома

Прорвал плотину старта, и летит

Забег, пыля, по кругу ипподрома,

Под рев трибун и перестук копыт.

 

От напряженья чуть не рвутся вены,

Сердца готовы лопнуть от натуг.

С коней сползают клочья белой пены

И падают на пыльный чёрный круг.

 

Здесь у судьбы на всех одна лишь карта

На выигрыш, но каждый её ждёт.

Азарт погони, игрового фарта,

Взволнует всех и сразу же пройдёт.

 

Другой забег не медлит. Кони мчатся.

Опять азарт – до темноты в глазах.

Опять кому-то выиграть удастся,

А остальным – продуться в пух и прах.

 

На ипподроме заменяет счастье

Возможность испытать свою судьбу.

Так было и пребудет, пока страсти

Способны обратить народ в толпу.

 

Много было крови, шума, пыли

 

На просторах родины эпоха,

Третья за век, шествует уже.

Под ногами старая дорога.

Сумрачно и тяжко на душе.

 

Здесь когда-то все мы жили-были.

И, прощаясь с Богом навсегда,

Растоптали Русь, разворотили,

Много было крови, шума, пыли,

Всё ушло – осталась срамота.

 

Не топорщь, двуглавый, зряшно крылья,

Не взлетишь ведь, силушка не та.

 

Не воскреснет жалкий Николашка,

Что погиб под молотом-серпом.

На душе и сумрачно, и тяжко –

Жалко разоренный русский дом.

 

Надо строить новый, но где руки?

Кто прораб? И кто хозяин в нём?..

И не все же ленинские внуки

Неучами стали и ворьём?..

 

До коммуны не доехал поезд.

Разбежались люди кто куда.

Можно всех найти, вернуть, но совесть

Мы теряем раз и навсегда.

 

ОСКОЛКИ ВРЕМЕНИ

Юрию Ровенскому

 

Умчались на север метели,

Пылая морозным огнём.

Упругие струны капели

Звенят молодым серебром.

 

В них слышится радость и нежность,

Как в песнях родной стороны.

Приятна и мне неизбежность

Прихода тепла и весны.

 

Но есть в этом чувстве горчинка,

Нетрудно её распознать,

Что сыграна жизни пластинка,

И мне молодым не бывать.

 

Лишь память не знает покоя,

Бросая на прошлое взгляд,

Берёт то одно, то другое

Из прожитых дней наугад.

 

Печалюсь порой, да что толку –

Так много успел я забыть.

Минувшую жизнь из осколков

Уже целиком не сложить.

 

НИТЬ ПОЗНАНЬЯ

 

Нет, не прозреет этот век,

Не дорастёт до состраданья.

И бесполезны, человек,

Твои благие пожеланья,

 

Чтоб всем по совести жилось,

И правда миром управляла,

Чтоб убывала в людях злость,

А доброта лишь прибывала.

 

Но жизнь похожа на загон,

Где лишь одни входные двери.

И ты не Ньютоном рождён,

Чтоб всё понять и всё измерить.

 

Живя под низким потолком,

Ты обречён, забыв про небо,

Быть суетливым паучком,

Плетущим нить познанья слепо.

 

Та нить одна на всех людей:

Рожденье, жизнь и смерть – на ней.

 

Пёс и матрос

 

С вьюгой явились и морось, и снег,

А с ними – потёмки и сырость.

Порт стал угрюмым, как человек,

Попавший к судьбе в немилость.

 

Раньше темнело, светало поздней.

Скукожился день, как моржёвая кожа.

Из сумрачных туч на суда и людей

Летела, как дробь, ледяная пороша.

 

На кромке причала бродячий пёс

Выкусывал лёд из обмёрзшей лапы.

К нему подошёл подгулявший матрос

В чёрной фуражке с серебряным «крабом».

 

– Такая случилась, братишка, беда,

Людьми она смертью зовётся:

Ушел твой хозяин во тьму навсегда,

К причалу уже никогда не вернётся.

 

Того, кто тебя за собою таскал,

Зарезали в драке случайной по пьяни.

Топай за мной на торговый причал —

И скоро будешь гулять по Гаване.

 

Свистнув, во тьму зашагал матрос,

В стылую морось и мокрую вьюгу.

Помедлив, за ним потащился пёс,

Горько скуля по погибшему другу.

 

Время продолжило свой мерный бег,

Даря то худые, то добрые вести.

С неба сочились морось и снег.

Пел и плясал ресторан в предместье. 

 

 

Поле Божие

 

Земля есть поле Божие, где Он

Возделывает род людской с любовью.

От допотопных и до сих времён

Его и жнёт, и засевает новью.

 

Неведома нам Господа страда,

Как и судьба людского урожая.

Уходят поколенья навсегда

В минувшее, судьбы своей не зная.

 

Всё знает Бог. Он каждое прозрел

Созревшее зерно в своих сусеках.

И все они пойдут на передел –

Он перемелет души человеков.

 

Свою к ним всепрощения любовь

Он красотой божественной умножит.

Добром удобрит человечью новь.

И высеет её на поле Божием.

 

 

Шекспир звал смерть

 

Шекспир звал смерть…

Поэта навестить

Пришла безносая,

Нависла над кроватью,

Готовая принять в свои объятья

И в вечность навсегда препроводить.

 

– Так ты готов расстаться с белым светом?

– Вполне готов, но умертви сначала

Всё в мире Зло. И лишь тогда с поэтом

Расправишься… В творениях своих и я, бывало,

К героям скор был на поспешные расправы.

Порой, успеха ради, потакал мой стих

Людским страстям. Я славил век кровавый,

И был рабом всех слабостей своих,

И вёл себя порой как соучастник Зла.

 

– Не мне судить твои великие дела.

Поэты простодушны и беспечны,

И счастливы, пока всеядная толпа

И рукоплещет им, и щедро платит.

Но мнения людей, увы, не долговечны.

Тебя, Шекспир, ждёт странная судьба:

Так дельно рассуждать порой о злате,

И даром пять веков кормить актерский люд

Своим драматургическим наследством,

Оправдывать высоким лицедейством

Всё то, что покарает Страшный Суд –

Слыть гением всемирным, а потомкам

Оставить споры – был ты или нет…

 

Вопросов много, и на них ответ

Теряется в загадочных потёмках.

Ты сам хоть разберись в своей судьбе,

А после позови попа с распятьем.

Я буду рядом и я явлюсь к тебе,

Чтобы принять в бесстрастные объятья.

 

– Зову я смерть… И судий никаких,

Что ныне здравствуют иль снова народятся

Хвалить меня, порочить, издеваться,

Я не приемлю – Правда выше их…

 

 

Сурки и орлан

 

Седые стрелы ковыля…

И жёстче конского копыта,

Сухая в трещинах земля

Ходами-норами изрыта.

 

Подобно столбику стоит

Сурок дозорный на кургане.

Он – то вокруг себя глядит,

То взгляд задержит на орлане.

 

И хищник зорко смотрит вниз.

Чтоб выбрать жертву по наитью.

Вдруг раздаётся внятный свист –

И мигом все зверьки в укрытьи.

 

Торопят спрятаться сурчат

За жира пышные сурчихи,

Сурки вальяжные спешат…

Все в норах скрылись и притихли.

 

Орлан взмывает резко вверх

К летящим облачным сединам

И долго кружит без помех

Над поселением сурчиным.

 

Ему, конечно, невдомёк,

Что там, внизу, в бурьян забился,

От смерти спрятался сурок.

Он жив, но мёртвым притворился.

 

Заката огненный расплав

Павлина перьями играет.

И ветер крыльями поймав,

Орлан полет свой продолжает.

 

 

Скрипучий винтик государства

 

Скрипучий винтик государства,

Совсем недавно я узнал,

Что коль судьбой даны мытарства,

То их никто не миновал.

 

Премного радужных мечтаний

Знавал я в юности моей,

И необузданных желаний,

И ослепляющих страстей.

 

Я видел будущее в красках

Знамён победного огня.

И было много в этих сказках

Надежд на счастье у меня.

 

И я спешил младые годы

Скорей пройти и взрослым стать.

– Хлебнёшь и счастья, и свободы, –

Бывало, говорила мать.

 

И вот призвали сына власти,

И подобрали мне хомут.

И в море будущего счастья

Есть потной капелькой мой труд.

 

В кругу забот, в ярме работы

Я жил и горько прозревал.

Узнал я цену той свободы,

Что в давнем детстве потерял.

 

Но без ответа оставался

Вопрос, что сам себе задал:

– Куда спешил, куда я мчался,

Зря время жизни жёг и рвал?

 

 

ОДИН ИЗ БЕЗДАРНО ПОТЕРЯННЫХ ДНЕЙ, 1985

 

День соткан из привычных мелочей.

Звонок будильника. Курецкий хриплый кашель.

Подъём. Бритьё. И завтрак без затей:

Грузинский чай, яичница иль каша.

 

Пешком на службу через полчаса

Я добираюсь. Там уже все в сборе,

И кружатся  в пустячном разговоре

Всё те же каждым утром словеса:

 

О повышенье цен, хоккейном матче,

Об урожае овощей на даче,

О том, какие новости в Москве,

И что у Горбачёва в голове…

 

Вот стол и стул – пристанище моё

В запечном закутке, с окном без неба,

Где полный день рабочий, ради хлеба,

Сижу я, редактируя враньё.

 

Как персонажи злой садистской шутки,

В брошюрках, сотворённых на авось,

Уродцы фраз, словесные ублюдки,

Мелькают роем, умерщвляя мозг.

 

Про гонорею, геморрой и грипп –

Буклеты методички и листовки,

Ума пустопорожнего уловки,

Бумажная безжизненная зыбь.

 

Шуруп в бюрократической машине,

Нагружен, чтоб насквозь не проржавел,

Я задыхаюсь от бездельных дел,

Которым ни конца, ни середины. 

 

Я всунут в вечный двигатель бумаг,

Приказов письменных и устных повелений,

Овеществлённых словоблудных мнений,

В которых не продраться мне никак.

 

Но бьёт двенадцать – вот он час обеда.

Спешу в столовую, где рыбная котлета

С  гарниром макаронным, жидкий чай,

В меню неистребимы общепита,

Как грязь на столиках,  из кухни сальный чад,

И звон посуды в моечных корытах.

 

Но что поделать – невелик начальник,

Поев, я в сквер иду на перекур,

Где пуделем подстриженный кустарник,

Литой чугун оград, скамей и урн.

 

Свистит в кустах, облитых зноем, птица,

Шумит листва, какой приятный миг…

Хочу вздремнуть, но не могу забыться,

Своё не отработавший должник.

 

И снова, как с ума бы не сойти,

Не уступить загульному разгону,

Бессмысленной работой до пяти

Прикован я к столу и телефону.

 

А РУСЬ ВСЁ ТАК ЖЕ…

 

Пришёл парнишка из села в столицу,

Первопрестольный златоверхий град.

За пазухой, как пёрышко жар-птицы,

Принёс стихов заветную тетрадь.

 

В глазах озёрных ожиданье чуда

Поэзии в хрустальном терему.

Эстеты, разомлевшие от блуда,

Рукоплескали, нехотя, ему.

 

Скандалами отравленная слава

Сжигала душу, словно кокаин.

Поэзии похмельная отрава –

Пришла известность, но он был один.

 

И в нём не угасал таланта пламень.

Стихи вскипали половодьем чувств.

В них пела, обливаясь кровью, Русь,

Что в гору волокла Сизифов камень

 

Марксизма-ленинизма…

Он сорвался,

Как паровой каток, давя народ,

Всех превращая в безымянный сброд.

Эксперимент, увы, не состоялся. 

 

Остыло многое, но стих не остудить.

Он плещется волной людского моря:

«А Русь всё так же будет жить,

Плясать и плакать у забора…»

 

1 ЯНВАРЯ 2016

 

Я проснулся от робкого свиста.

В окнах дома рождалась заря.

Над землёю тревожно и мглисто

Занялся первый день января.

 

И неспешно жгуты снежной пыли

По сугробам текли вверх и вниз.

И упругие красные крылья

Простирал день в морозную высь.

 

Он взлетел, словно юная птица,

И развеял над родиной тьму.

От заброшенных сёл до столицы –

Все тянулись с надеждой к нему.

 

Сколько радости, веры и силы

Вдруг открылось под небом родным.

Даже милые сердцу могилы

Обновились снежком молодым.

 

Все поверили в жизнь без боязни,

Что вот-вот оборвётся их путь.

Для того и случается праздник,

Чтоб надеждой себя обмануть.

 

МНЕ – МНОГО ЛЕТ

 

Сто двадцать восемь грамм стихов,

Сто двадцать восемь грамм поэзии

Я бандеролью отослал в журнал,

Наверно, по инерции, ведь поздно

Мечтать о славе, вечности, деньгах,

Коль не стремился к ним в иные годы.

 

Мне – много лет.

Я славно прожил жизнь,

Не изменял своим мечтам и думам.

Моя душа всегда стремилась ввысь

Над веком, подловатым и угрюмым.

 

Но не судья я веку и народу.

Хам  восхотел – и получил свободу.

Как в гноище, сейчас он тонет в ней.

Я честный регистратор мёртвых дней

Безвременья и пошлых имитаций

Великих мыслей и вселенских дел.

 

Я прожил жизнь. Всё сделал, что сумел.

Не надо ни оваций, ни нотаций.

 

СОЛОВЕЙ

 

Был старый Новый год, и ради шутки я,

Чтоб оживить хоть чем-то

Праздник-перестарок,

Вам преподнёс живого соловья.

И вместе с ним

Не позабыл в подарок

 

Вложить и ветку, на которой пел

И бойкие откалывал коленца,

Похожий на воробышка пострел,

Чье пение очищает ум и сердце.

 

Сейчас, увы, опошлена любовь.

Но соловьи за это не в ответе.

Предпочитая визги воробьев,

Их пения не слушают поэты

 

ГОЛУБИ

 

Сосед занялся ловлей голубей,

Им скручивает шеи без пощады.

Он стар и не стесняется людей,

А те и сами отвернуться рады.

 

Он говорит, что пенсионных крох

На жизнь не хватит, как их не примеряй.

Что новой властью разведён, как лох,

А он всю жизнь начальству слепо верил.

 

Он говорит, что продал ордена

И не справляет праздников отныне.

Что ордена? Коль рухнула страна,

И все мы, как папанинцы, на льдине.

 

Он говорит...

Я слушаю, молчу,

Пивка ему подплёскиваю в кружку.

Вот голубь, сделав дерзкую свечу,

Как обречённый, падает в ловушку.

 

По дворику летает пух-перо.

И как-то слабо верится в добро...

 

Луна

 

Мне не спалось.

Луна в окне

Свечением ярким донимала.

Я вышел в сад и в тишине

Увидел, что Луна стояла

Над горизонтом…

И дрожала,

Как бледно-жёлтое желе,

Стремясь приблизиться к Земле.

 

И, притушив свеченье звезд

Своей разбухнувшею тушей,

Лишила сна людские души

Догадкой, что Господь всерьёз

Решил греховный мир разрушить.

Что свет Луны – последний свет…

Он поселил в сердцах тревогу,

Что опоздали все мы к Богу,

И никому спасенья нет.

 

Гнетёт свеченье лунной сферы,

Да так, что в пору волком выть.

Кому-то страх – начало веры,

Кому-то –  повод согрешить.

 

 О русском языке заговорили

 

О русском языке заговорили

На уровне державном, но забыли,

Что рассуждать сначала не о нём

Нам надо, но о самом коренном,

Что есть в России – о народе русском,

Затем о языке его, и письменном, и устном.

 

Какая жизнь – таков и наш язык.

Коль настроений в обществе немало,

И высшего нет в жизни идеала,

Кроме бабла и лозунгов пустых,

То такова и речь: и на письме, и устно

Мы говорим лукаво и безвкусно.

 

Жизнь опошлела, и язык стал пошл.

Загажены тропинки к покаянью.

И человек, от шляпы до подошв,

Как грязевой вулкан, набит словесной дрянью.

Которую не вытрясешь всю в раз.

И это надо видеть без прикрас.

 

Ничто так не грязнит язык, как ложь.

Бессильны перед ней законы и указы.

И только правда острая, как нож,

Язык очистит от любой заразы.

 

 

Вы — это я

 

Вы — это я, чья трудная дорога,

Блуждания средь чувств пустых и слов

Почти закончились, когда по воле Бога

Я встретил вас как чистую любовь.

 

И тот огонь, что мне она внушила,

И чудо красоты, что ощутил от вас,

Передаю и нежностью, и силой

Своим стихам, что я пишу сейчаc

 

На пышном насте выпавшего снега,

Что стает вмиг под солнцем молодым.

Мы много потеряли за полвека,

Что было для души всегда святым.

 

Наш стыд остыл, и вслед померкла совесть.

И душу зло пронзило без помех.

Утраты сердца нам давно не новость,

Они для нас предмет лихих потех.

 

Где правят люди с совестью пропащей,

Ни красоте, ни правде места нет.

И потому мне дорог исходящий

От вас очеловечивающий свет.

 

Вы — это я, чья трудная дорога,

Блуждания средь чувств пустых и слов

Почти закончились, когда по воле Бога

Я встретил вас как чистую любовь.

 

 

Мечта поэта

 

Чем дальше жизнь, тем более пуста...

Всё чаще в ней не встречи, а прощанья.

Блажен поэт, когда его мечта

Земные обретает очертанья.

 

Он счастлив тем, что слышит иногда

Тишайший ручеёк любовного напева.

И видится ему в преклонные года

Средь виноградных лоз нагая дева.

 

Он, устыдившись, гонит её прочь,

Но голос сердца тихо возражает:

-- Кончина, неизбежная, как ночь,

Химерами твой ум переполняет.

 

Тебя грызёт неистребимый страх

Пасть в бездну  пустоты, где нет спасенья.

Твоя душа, запутавшись в грехах,

Отчаявшись, уже не ждёт прощенья.

 

Но Божьим гением тебе дана мечта,

Чтоб заслонить собой все ужасы кончины.

С тобою до конца пребудет красота,

Чтоб скрасить с жизнью грустные простины.

 

 

Есть час мечты

 

Бывает час, как будто обескрылев,

Я чувствую: не трогают меня

Ни зов звезды, ни трепет нежных лилий,

Ни прошлые, ни наши времена.

 

Мне кажется, что всё давно известно,

Измерена вся даль и высота.

И дни влачатся тускло, бесполезно,

Пока их вдруг не оживит мечта,

 

Что заживём по совести мы снова.

Никто не будет счастьем позабыт.

И правды поэтическое слово

Российские потёмки озарит.

 

И мощно воспарит из мрачной бездны

Дух Пушкина в поэте наших дней.

И с высоты прозрения надзвездной

Он молвит слово Родине своей:

 

О Боге, о державе и народе,

Уставшем от насилия и смут.

И все в очеловеченной свободе,

Пусть ненадолго, счастье обретут.

 

 

Проснулся гром...

 

Прошли дожди, прогрохотал, играя,

Весенний гром над майскою землёй.

И скудная земля родного края

Вновь поросла весёлою травой.

 

И голые леса жёлто-зелёным дымом

Подёрнулись. И в голубой дали

За нитью нить, спеша неудержимо,

Взволнованно летели журавли.

 

Так жизнь брала своё над зимней скукой,

Пройдя сквозь вьюги и глухие льды.

И над землёй взошли цветы и звуки,

Проснулся гром, и хлынули дожди.

 

Жизнь устремилась с безоглядной силой

К своим истокам, будоража кровь.

Переступив руины и могилы,

Шла по земле весенняя любовь. 

Я прожил жизнь поэта

 

Я прожил жизнь поэта, как сумел.

К поэзии влекла её свобода.

Но никогда в стихах я не хотел

Сравняться с кем-то, обогнать кого-то.

 

Как обогнать того, кто впереди всегда:

За славой, за деньгами, за наградой?..

Их, шустрых, не догонишь никогда,

Но в оный час все будем там, где надо.

 

Где сгинут на бессмертие права,

И воспарит других земная  слава.

И на могилах вырастет трава,

Равняя всех – и правых, и неправых.

 

Но прежняя среди живых забава

О первенстве продолжит свой забег.

Потешить нрав имеет каждый право,

Тем более поэт, он тоже человек.

 

 

 Веснянка

 

День догорал.

И прямо над верхушкой

Берёзы, словно птенчик из гнезда,

Таращилась вечерняя звезда.

И где-то вдалеке без просьб моих кукушка

Отмеривала щедро мне года.

 

Не думал, не гадал я, что тогда

С Веснянкой встречусь не в чудесном сне,

А наяву в вечерней тишине…

И вот она явилась предо мною

Легка, как дым, и с русою косою,

Как яблоневый цвет воздушна и чиста,

И разомкнула ласково уста:

 

-- Я молодость верну тебе до завтрашнего дня,

Коль выпьешь сок берёзовый до дна…

 

Я выпил сок. Меня обдало жаром.

Рассудок и померк, и помутился.

И побежали годы жизни вспять,

Пока я вновь в лесу не очутился,

Уже не стариком, а молодым опять.

 

Стою и в сердце чувствую отвагу,

А в теле -- мощный преизбыток сил.

И пью сочащуюся из берёзы влагу,

Что поступает из подземных жил,

Вприпадку, будто женщину целую

Взасос, чтоб выпить всю её до дна,

Сладчайший мёд любовного вина.

 

-- Мне больно, отпусти меня живую!

 

Берёза вырвалась и, ветками махая,

Вдруг побежала в чащу от меня,

Серёжки и листву на дёрн роняя.

За ней я гнался по лесу, как лось

Во время гона, всё вокруг ломая.

Но никого догнать не удалось –

Ни молодость, ни юную вакханку,

Что так была похожа на Веснянку.

 

Я с дёрна поднял опустевший туес

И прикрепил к берёзе. Жизни сок

Не оскудел, и живчиком, волнуясь,

По капле истекал в мой туесок.

 

К утру он будет полон. Спозаранку

К нему я с наслаждением прильну.

И, может, в этот раз поймаю я Веснянку,

И мне она вернёт мою весну.

 

 

Нет, я не одинок... 

 

Нет, я не одинок, когда со мною Гений.

И он всегда  мне строго говорит,

Что суть всех поэтических творений

Сокрыта в правде, что сама горит.

 

И насыщает души человечьи

Сияньем  истины небесной красоты.

И в каждом падшем зажигает свечи,

Чтоб он прозрел средь полной темноты.

 

 Мы сами мрак творим и повсечасно

От лености ума и веры в давний бред,

Что в мире всё устроено прекрасно,

И тьма вокруг не тьма, а чёрный свет.

 

И наша слепота дана нам как награда,

Чтоб обрести и счастье, и покой.

Про то, что выше тьмы, нам знать не надо,

Ведь правда не нужна для жизни неживой.

 

Но для поэта царь – его суровый Гений.

И он не шепчет, а почти кричит,

Что суть всех поэтических творений

Сокрыта в правде, что сама горит.

 

Лишь от неё стыд вспыхивает жаром.

И совесть начинает душу жечь.

Поэзия должна пылать пожаром,

Чтобы от тьмы Россию уберечь.

 

 

Прошли дожди, и потускнела осень 

 

Прошли дожди, и потускнела осень.

Нахлынул ветер – листья понеслись.

И зашептались грустные берёзы,

По-вдовьи горько жалуясь на жизнь.

 

Чем мне утешить их?..

Без опозданья

Нагрянул час раздумья и тревог.

Всё позади, а впереди – прощанья

Со всем, что я живым сберечь не смог.

 

И нет во мне ни радости, ни скуки.

Я опустел, но минет краткий срок,

Ко мне вернутся человечьи муки,

И всё земное вновь меня найдёт.

 

И будет жизнь безрадостней, чем проза,

Что избрюзжалась про лихие дни.

Я от неё уйду к моим берёзам,

Чьи горести моей душе сродни.

 

 

Иртыш

 

Уходят вдаль судьбы моей года,

Как волны за старинным пароходом.

Иртыш, Иртыш! Пьянит твоя вода

Теченьем быстрым и водоворотом.

 

Я отражённым вижу в ней себя,

В воде, чуть желтоватой, скоротечной.

Иртыш, с тобою связана судьба

Воспоминаньем юности беспечной.

 

Я покидал Усть-Шиш, своих друзей,

Где летом у ребят была одна забава --

На самодельную блесну ловить язей,

И бегать взапуски по брёвнам лесосплава.

 

Взбивают плицы водяную гладь.

Гудок. И началось судьбы движение.

Теченье пароход толкает вспять,

Но, вздрагивая весь от напряженья,

 

Он, одолев реки тугой напор,

Против воды идёт на силе пара.

На берегах шумит дремучий бор.

И через сутки нас встречает Тара.

 

Стоянка три часа. И наш таёжный люд

Глазеет с палубы, как, напрягая спины,

Матросы друг за другом в трюм несут

Углём наполненные ящики, корзины.

 

Кипящим паром плещутся котлы.

Заправленные жаром пышат топки.

Я, обойдя  мешки, коробки и узлы,

В котельный трюм заглядываю робко.

 

Там  сумрачно. Свистел кипящий пар.

Я замер, но ещё не испугался.

Вдруг грозно на меня прикрикнул кочегар.

И я на пароходный нос стремглав умчался.

 

Взрываясь брызгами, форштевень разрезал

Течение реки, мутил и пенил воду.

И нехотя Иртыш сдавался, уступал

Просторную дорогу пароходу.

 

Кричали чайки, поднимаясь ввысь,

Под майским солнцем гладь воды сияла.

И впереди меня большая жизнь

С невзгодами и счастьем ожидала.

 

Я эти дни запомнил навсегда,

Хотя они всё дальше с каждым годом.

Иртыш, Иртыш! Пьянит твоя вода

Теченьем быстрым и водоворотом.

 

МАРТ

 

Воды вокруг всё больше с каждым днём,

А дождь всё льёт по вымерзшей отаве.

Хоть март глядит унылым ноябрём,

Вокруг весна, и я грустить не вправе.

 

А дождь всё льёт…

Куда не глянешь — пусто,

Безжизненная стылая земля.

И по-осеннему я трепетно и грустно

Смотрю с холма на скудные поля.

 

А дождь всё льёт…

И наступили сроки

Остыть в стихах, почти до немоты.

Но я не стал пугливее сороки

Под гнётом вездесущей суеты.

 

Нет, я давно взираю беспристрастно

На толчею спешащих в бездну дней.

Всё тише жизнь, всё реже миги счастья,

Но их сейчас я чувствую острей.

 

 

Загадка

 

Берёза на высоком берегу

Дрожит листвой.

Вокруг снуют синицы.

Она как будто встала на бегу,

Раздумывая, стоит ли топиться.

 

Она всю жизнь жила на сквозняке,

Движенья почвы чувствуя корнями.

И тянется вершиной и ветвями,

Всем существом, к стремительной реке.

 

В речной поток, что сотрясает брег,

Ей суждено обрушиться и сгинуть.

У каждого живого есть свой век.

И всем придёт пора его покинуть.

 

И в этом все мы, смертные, равны.

Нет в вечности ни первых, ни последних.

Не стоит верить в сладостные бредни

Про некий рай – бессмысленны они.

 

И верный раб поэзии своей,

Я прожил век, одной загадкой мучась:

Чем я честней берёзы иль мудрей,

Чтоб требовать себе другую участь?

 

 

Прощание с плащом

 

Прощай, мой плащ, прощай, мой дорогой!

Не знаю даже, что мне взять на память?

Три пуговицы?.. Хватит и одной,

Я положу её в копилку с медяками,

Пусть будет там как рубль костяной.

 

Ты двадцать лет был верным другом мне,

Защитником от сырости надёжным,

Хранилищем ключей и портмоне,

Тобою приходилось укрываться мне,

Как одеялом, в холоде дорожном.

 

За жизнь со мной ты много повидал

Людей из власти и обычных граждан.

Где только ни висел, кого ни обнимал,

Мне по тебе давал оценку каждый:

Продажный я поэт иль непродажный.

 

Ты знаешь сам, за эти двадцать лет

В твоих карманах много сигарет

И стеклотары с водкой побывало.

Теперь я трезвенник. Что было, то пропало.

Прими прощальный от меня привет.

 

Сдаю тебя в утиль, пока, мой друг, пока…

Сдаю ещё подшивку «Огонька»

И ельцинских речей четыре тома,

Чтобы купить пакетик молока

И, клюшкою стуча, дойти до дома. 

 

Ложь и любовь

 

Слов у любви и нет, и не бывает.

Она есть то, что душу изумляет.

Духовная преграда сожжена.

До немоты  душа уязвлена,

Что кто-то к ней явился не от Бога,

И хочет человека взять в тиски.

И вместе с ним её.

 

И недотрога,

Ревнует, изнывая от тоски,

Что нет спасенья в страсти человеку.

Она его впрягла в свою телегу.

И он мгновенно о душе забыл,

Когда чужое тело возлюбил.

 

Любовь его пронзила, словно нож,

Не пощадив бесхитростную душу.

В словах любви неистребима ложь,

Но  ни за что ей правду не разрушить.

 

Много было всего

 

Много было всего, но порошами

Занесло мои дни и пути.

В отчий дом, одинокий и брошенный,

Мне уже никогда не прийти.

 

Где он был, там дорога проезжая.

Если еду по ней, то всегда

Вспоминается жизнь моя прежняя,

Промелькнувшие мимо года.

 

Не осталось ни дома, ни деревца

От вишнёвого сада за ним.

Пусто так, что уже и не верится,

Что когда-то я был молодым.

 

И смотрел в глаза людям я смело.

И встречал с ненаглядной зарю…

«Вот и жизнь моя всквозь пролетела», —

С тихой горечью я говорю.

 

И во мне, как заброшенном доме,

Уж никто не раздует огня.

Только снится, как шорох в соломе,

Нежный смех волновавший меня.

 

 

Ведь всё так просто

 

Ведь всё так просто: лес и поле,

И нищета сорочьих гнёзд.

А вот, поди ж ты, заневолит,

Заворожит почти до слёз.

 

В России утро или вечер?

Куда ведёт судьбы тропа?..

Сквозняк задул в соборе свечи.

Молчат священные гроба.

 

Причин для радости немного.

Но жив надеждой русский бог,

Хоть колесована дорога

В град Китеж вдоль и поперёк.

 

И я не прячу чувств под маской.

Насмешек  жалких не страшусь,

Что до сих пор осталась сказкой

Про счастье будущая Русь.

 

И пусть всегда такою будет,

Чтоб было что любить, беречь.

Мечту народа не остудит

Ничья предательская речь.

 

Он знает сам, где быль, где небыль,

Где жизнь, где вечный упокой.

Он головой упёрся в небо,

И держит тяжкий свод земной.

 

 

 Свидетельствую

 

Свидетельствую – так оно и есть,

Что отношенье плёвое к работе

Привычным стало.

Честный труд не в моде.

В чести лакейство, в униженье честь.

 

Мы склонны без причин привычно врать,

Подсиживать друг друга, презирать

Отечество, базлать по-скотски «Вау!»,

И пачкать свою душу и державу.

 

В нас пало то, что свято в людях есть,

Унижено, опошлено, убито,

Растоптано – откуда эта месть

Самих к себе по всем, кто жив, разлита?..

 

Такое ощущенье, что во лжи

Давно мы все, от старца до младенца,

Поражены отсутствием души,

Воистину больны «пороком» сердца.

 

Я сам других не лучше: я такой же.

Бывает, что враньём испорчу лист.

Я вечером раскаиваюсь: «Боже!

Прости меня, я завтра буду чист».

 

Довольный покаянием смиренно

Ложусь на правый бок в свою кровать.

Но и во сне я буду непременно,

Коль надо, изворачиваться, врать.

 

 

Так есть она, иль нет Европы?

 

Ковыль от ветра сух и всклочен.

Течёт живой янтарь стрекоз.

В бездонном небе реет кобчик

И видит всё вокруг насквозь.

 

Даль неоглядна. Ветер свищет.

И в небо смерч встаёт столбом.

Что мы с тобою в поле ищем,

Всегда безлюдном и пустом?

 

Где лишь намёком, что когда-то

Здесь был племён былинных шлях,

Курган виднеется покатый,

Хранящий богатырский прах.

 

Здесь шли бесчисленные толпы –

Арийцев диких племена.

Завоеватели Европы,

Чьи сохранились имена

 

В названьях стран, что есть и ныне,

Откуда к нам приходит ночь.

Но не героев там в помине,

Давно уж их иссякла мощь.

 

И дух иссяк. Одрябли крылья.

Пред лже-Христом все пали ниц.

И толерантной веет гнилью

Из славных некогда столиц.

 

Так есть она, иль нет Европы?

Ответ на это будет дан,

Когда свои натопчут тропы

К ней беглецы из знойных стран.

 

Когда в Европу хлынут орды

И захлестнёт её поток,

Что будет с ней, слепой и гордой,

Которой стал не нужен Бог?..  

 

 

ГРИБЫ

 

В дверь на рассвете постучали:

-- Вставайте, сони! В лес пора!

Без нас грибы давно собрали,

А мы толчёмся у двора.

 

Задами. Полем. Быстрым шагом

Идём в неблизкий старый лес,

Отряхивающийся, как собака,

С корзинами наперевес.

 

И растянувшись цепью редкой,

Чтоб все грибы забрать в полон,

Глазами шарим, где под веткой,

Иль под кустом таится Он –

 

Великий Гриб России – белый

И крепконогий, и дебелый,

На толстой шляпке тёмный верх –

Мечта грибных ищеек всех.

 

Мне скоро случай улыбнулся.

Идя под пологом лесным,

Я о него чуть не запнулся

И встал, как вкопанный, пред ним.

 

Мне первый раз далась удача.

И чтоб её не потерять,

Я поспешил и бойко начал

Свою корзину наполнять.

 

Волнушки, рыжики, маслята,

Боровики и валуи,

Сырые грузди и опята

В объятья бросились мои.

 

Они гурьбой ко мне бежали,

Маршировали вдоль тропы…

Вдруг, как отрезало, пропали,

Как в землю сгинули грибы.

 

Я с облегченьем распрямился.

Но где я, толком не пойму.

Ходил кругами, заблудился…

И закричал: Ау!.. Ау!..

 

В ответ ни звука. Только ветер

Шумел в березовых ветвях.

И вдруг меня ознобный страх

Объял, что я один на свете.

 

Что кто-то взял да и унес

Меня от теток и от мамы.

Я верил искренне, всерьез,

Что леший вел меня кругами,

Чтоб я дорогу позабыл,

Откуда в лес я заходил

С ватагой вместе за грибами.

 

Тут я от ужаса поник

И заревел почти, когда

Вблизи раздался мамин крик:

-- Ты где?..

-- Я здесь!

-- Иди сюда!

 

Спешу на крик, ору, свищу,

Стирая с глаз пустые слезы.

Корзину полную тащу,

Ей задевая о березы.

 

Я рад спасенью своему

От неожиданного страха.

Прилипла к телу моему

Насквозь промокшая рубаха.

 

-- Да ты удачливый грибник,--

Мне говорит с улыбкой мама.

А я, как проглотил язык,

Стою и хлопаю глазами.

 

Во мне еще клубится страх,

И леший чудится повсюду…

Но радость в маминых глазах

Я никогда не позабуду.

 

 

Чужое горе так прилипчиво

 

Весь день погода переменчива:

То дождик вихрем пронесёт,

То глянет солнышко застенчиво,

Всем улыбнётся и уйдёт.

 

Звеня, прошёл трамвай по улице,

И отстоялась тишина.

Кот на прохожих хмуро жмурится

Из растворённого окна.

 

Из тощей тучки дождь закапал.

И потеряв себя в вине,

По-детски жалко друг заплакал

По бывшей умершей жене.

 

Она была красивой, гордою,

И он её не укротил.

Любил всегда и даже мёртвую

В душе измученной хранил.

 

Чужое горе так прилипчиво,

Что я поник, затосковал.

И не имея горя личного,

Ему я тихо сострадал.

 

Любовь, что друга изувечила,

Была подобна палачу.

Сказать ему мне просто нечего,

Курю, вздыхаю и молчу.

 

Но чтоб душа его воспрянула,

И поднялась из мрака ввысь,

С улыбкой солнце в окна глянуло

На человеческую жизнь.

 

 

Сырыми пахло неводами

 

Ты помнишь, счастье было с нами?

Как эти годы далеки...

Сырыми пахло неводами

На берегу большой реки.

 

Она сияла лунным светом.

В ней отражалась россыпь звёзд.

Тогда я мнил себя поэтом,

Хотя и не был им всерьёз.

 

Меня влекли, меня томили

Мечты о чём-то неземном.

Какими светлыми мы были

В своём неведеньи святом.

 

Наивно верили, что в жизни

Всё будет нашим и для нас.

Через полвека, как на тризне,

Мы вспоминаем дивный час

 

Любви и молодости нашей,

О том, что было и прошло.

О счастье где-то запропавшем

Мы судим просто и тепло.

 

И до сих пор былое с нами,

Хоть годы счастья далеки.

Сырыми пахло неводами

На берегу большой реки.

 

 

Что-то тайное вдруг ей открылось...

 

Выпал снег – и душа взвеселилась,

Стала чище, просторней, нежней.

Что-то тайное вдруг ей открылось

В тишине белоснежных полей.

 

Может быть, ей в просторе безбрежном

Вдруг привиделась новая жизнь,

И она воспылала надеждой

Вознестись в бесконечную высь.

 

Ей постыло давно всё земное.

Я поэзией ей надоел.

Не проходит и часа в покое,

Чтобы чем-то её не задел.

 

Но она на меня не в обиде,

Одинокая в тайне своей.

Я же сам ничего не увидел

В тишине белоснежных полей.

 

Мне известно давно: гость случайный,

Я уйду в предназначенный срок.

И душа пусть играется с тайной,

Где начало всему и итог.

 

 

В степи

 

Зауральская степь. Гонит ветер

Облака и волнует ковыль.

Как костра отгоревшего пепел,

Всюду вьётся полынная пыль.

 

Словно озера зыбкие воды,

Миражи оживают вдали.

Здесь ни разу за многие годы

Не коснулось железо земли.

 

Не хрустела разорванным дёрном

Под отточенным лемехом степь.

И ни разу не нянчили корни

Вызревающий в колосе хлеб.

 

Лишь полынь, комья высохшей глины,

И бескрайняя даль без людей.

Да мотает ковыльи седины

Суховей каракумских кровей.

 

Своё тело, как змий, поднимает

Смерч, швыряя под облако прах.

И скрипит соль и горечь земная,

Ожигая язык, на зубах.

 

 

Немота

 

Я музыку не слышу и страшусь,

Что навсегда лишился мир гармонии.

И я мечтой к звезде не вознесусь,

Она сама находится в агонии.

 

То вспыхнет, то погаснет. И вокруг

Одна лишь тьма и немота пространства,

В ней сгинули республики и царства,

Герои и народы. Умер звук.

 

Ни фуга Баха, ни Гомера речь

Мне немоту Вселенной не озвучат.

И будет мою душу вечно мучить

Глагол, которым я не смог зажечь

 

Сердца людей. И он на полпути

Остался полыхать в моей груди.

 

 

1 марта

 

Из толщи снега талого

Течёт, журчит вода.

Приходом небывалого

Весна всегда полна.

 

Всё у неё по-новому.

Она и в этот раз

Нарядными обновами

Порадует всех нас.

 

Подарит гнёзда птицам

Под небом голубым.

Оденет рощи ситцем,

Весёлым и сквозным.

 

Омоет землю дождиком.

Катнет по небу гром.

С яичком, пасхой, коржиком

Нагрянет в каждый дом.

 

И в майский тёплый вечер,

Лишь звёзды заблестят,

Я выйду ей навстречу

В зацветший белый сад.

 

И, что дитя подарка,

Дождусь, как из ветвей,

Пылая страстью жаркой,

Ударит соловей.

 

 

Я – поэт оскорблённой России

 

Где вы, духом державным живые?..

Потеснитесь, я встану средь вас.

Я – поэт оскорблённой России,

И её непокорная часть.

 

Слишком много воров и подонков,

Русофобская взболтана муть.

Долго будет Отчизна в потёмках,

Спотыкаясь, нащупывать путь.

 

Долго будут незрячие люди

Принимать темнотищу за свет.

Жизнь, где каждый торопится в судьи,

Отвергает душой поэт.

 

Кроме правды, пути нет иного,

Но в себе заблудился наш век.

И спасёт нашу Родину Слово

Справедливости Божьей для всех.

 

Это Слово пощады не знает

К тем, кто гордо уверовал в ложь.

Временами уже сотрясает

Всю державу подземная дрожь.

 

Ветер бунта из прошлого свищет

И с колен поднимает народ.

И кровавым грозит кулачищем

Всем мерзавцам Семнадцатый год.

 

Где вы, духом державным живые?..

Потеснитесь, я встану средь вас.

Я – поэт оскорблённой России,

И её непокорная часть.

 

 

Яков Яров

 

Топоры по берёзам – туп! туп!..

Что, мужики, рубите?.. Сруб! Сруб!..

В дерево звонко стучит топор.

Берёза сухая – жарче костер.

 

А вокруг посадская шныряет ребятня.

А вокруг зеваки позорища ждут.

Завтра на рассвете морозного дня

Здесь колдуна в срубе сожгут.

 

В клети острожной мечется тень.

Кандалы железные – звень! звень!

Кончилась ночь. Утро встаёт.

В красной рубахе палач идёт.

 

Сруб на Венце, по-над Волгой, готов.

Яр воевода. Ноздрёй сопит.

Яков Яров идёт без оков:

На дыбе изломан – не улетит.

 

Снег под лаптишками – хруп! хруп!

Якова Ярова бросили в сруб.

Искра упала в сухое сенцо.

Мать уронила в ладони лицо.

 

 

Лунный пепел

 

Лунный пепел осыпал деревья,

Заблистал на воде полосой.

И печными дымами деревня

Закурила в ночи голубой.

 

На отаве студёные росы.

Веет зябкой прохладой с реки.

Осень, тихая русская осень,

Звёзды так далеки и близки.

 

Что мне делать с тревогой прощальной

И зовущим предчувствием крыл?

Словно кто-то, живой и печальный,

За собою меня поманил.

 

И душа ожидает рассвета,

Чтобы вымолвить тихо: «Прощай…»

Есть в страдальческой сути поэта

Дар – предчувствовать времени край.

 

Я припомню на нём всё былое:

Жизнь, что прожил, не так уж плоха.

Выпил я всё вино молодое

Под нетленное слово стиха.

 

Что случилось со мной, то случилось.

Мы не ведаем то, что творим.

Я про то, как жилось и любилось,

Без утайки поведал другим.

 

МОСТ

 

И при царизме строили мосты,

Почти вручную, накрепко и споро.

Всё на заклёпках – балки и листы

Железные. Гранитные опоры.

 

Река катилась медленно на юг,

Степенно огибая крутояры.

Звучал кувалд могучий перестук

И по воде был слышен до Самары.

 

Четыре года стройки колесо

Работало без устали и лени.

И град Симбирск смотрел на это всё

С обломовским вполне недоуменьем.

 

Он всё к себе примеривал, решал,

Но будущего всё-таки не ведал.

И вскорости на Русь такие беды

Пришли, что их никто не миновал.

 

Пока же год шестнадцатый.

Оркестры

Играют марши, трубы вверх задрав.

К мосту  впритык походкою железной

Подходит испытательный состав.

 

Локомотив упрямой силой пышет.

Бушует в топке яростный огонь.

И мост, как материнская ладонь,

Над Волгою состав едва колышет.

 

ЗИМА ПРИШЛА

 

Снегопад шьёт, стежок за стежком,

Дивной русской зиме одеянье.

Покрывает летучим снежком.

Озаряет волшебным сияньем.

 

Стала белой вечерняя тьма.

И лишь солнце успело умыться,

Как  явилась хозяйкой зима

В сарафане из снежного ситца.

 

И в лесу сразу стало светлей.

Где, заждавшись её, словно дети,

Под подол сразу  спрятались к ней

И уснули в берлогах медведи.

 

Залегли спать ежи, барсуки.

Вмёрзнув в лёд, почивают лягушки.

В тёплых норах храпят барсуки –

Не проснутся, пали хоть из пушки.

 

Успокоились все, лишь река

Плещет волнами, светом играет.

Час настанет – уснёт, а пока

Ледяное пальто примеряет.

 

 СТОИТ  МОРОЗ

 

Туман над Волгою клубится.

Лед у закраин, как стекло.

Из толщи водяной струится,

Исходит летнее тепло.

 

Стоит мороз, впервые зимний.

Чуть дует ветер низовой.

Речной туман поземкой дымной

Ползет к черте береговой.

 

А в пустых садах деревья голы.

Уныло дачное жильё.

И над пустым бетонным молом,

Как хлопья сажи, вороньё.

 

Все бесконечно тихо, глухо…

И лишь у берега реки,

Как на стекле оконном мухи,

Сидят у лунок рыбаки.

 

ВСЕ СНЕГА ЖДАЛИ

 

Все снега ждали,

Света, солнца,

Привычной нашенской зимы,

Чтоб распрямились от морозца

Густые тихие дымы

На потемневшими домами,

Чтоб пахло вкусно пирогами…

 

И вот пошел он –

Снег пылящий,

Не выдуманный, настоящий.

Взаправдашний хороший снег

Над милой родиною взвился

И, улыбнувшись, человек

Своей улыбке удивился.

 

ЗИМНЕЕ  СЕНО

 

Понасыпал звезд – горошин

В небе месяца стручок.

Едем зябкою порошей

С возом сена над ручьём.

 

Повстречав нас на дороге,

Ты, январь, бровей не хмурь!

В золотом медвяном стоге

Мы везем домой июль.

 

Вот он – теплый дым над хатой!

До села рукой подать.

Шерстяным клубком лохматым

Шарик катится встречать.

 

К СЕБЕ ВЕРНУТЬСЯ

 

От мира лжи и лицедейства,

Где каждый занят лишь собой,

Меня всё чаще тянет в детство

Вернуться, словно в дом родной.

 

Хочу к истоку, к изначалью,

Уйти, забыться детским сном.

Услышать, как гремит за далью

Времён весёлый вешний гром.

 

Увидеть дрожкую зарницу.

Обжечься утренней росой.

Узнать, поверить, удивиться,

Что снова стал самим собой:

 

Смешным, наивным, бестолковым,

Готовым верить всякой лжи.

И жить во времени суровом,

И брать крутые рубежи.

 

Спешить к вершинам, падать в ямы,

Лезть на рожон, познать тщету. 

И повторить свой путь упрямый

И безнадёжный -- в высоту.

 

ЭПОХА ЕЛЬЦИНА

 

Мы жили под великим страхом.

Мы жили под крутым застоем.

Всё рухнуло, всклубилось прахом,

И протекло кровавым гноем.

 

Пришёл Россией править Хам.

Пришла распутная свобода.

И воцарились глум и срам

Над всем, что свято для народа.

 

В России стало можно все.

Убиты совесть, честь и слава.

На пыточное колесо

Была возложена держава.

 

КУЛИЧОК

 

Мелкий дождик летит на жнивьё,

На сырые луга и болота.

Снова хвалит гнездовье своё

Куличок у коровьего брода.

 

У холодной и чёрной воды

Про болото расхвасталась птица.

Дождь мои размывает следы.

С веток мокрые валятся листья.

 

Под ногами шатается плот.

Волны плещут то слева, то справа.

Что на том берегу меня ждёт,

Точно знаю – не русская слава.

 

Пусть свистит за меня куличок,

Раз ему это делать охота.

Невелик быть поэтом почёт,

Если меркнет душа у народа.

 

Если нравиться людям глупеть,

Жить среди воровства и разврата,

То вполне можно Русь просвистеть,

 Но уже навсегда, без возврата.

 

Мелкий дождик летит на жнивьё,

На сырые луга и болота.

Снова хвалит гнездовье своё

Куличок у коровьего брода.

 

СНЕЖНАЯ ОБНОВА

 

Зябкий иней на полыни,

Нищета нагих берёз.

Конский след на ржавой глине

Застеклил ночной мороз.

 

Небо хладно блещет сталью.

Словно изморозь в окне,

Освежённое печалью

Слово вспыхнуло во мне.

 

Пробудила молодые

Силы утренняя новь.

Пряди белые густые

Потекли из облаков.

 

Снеги первые вольготно

Пышно пали на траву.

И душевно беззаботно

Рад тому я, что живу.

 

Что ледком покрылась Волга

Между снежных берегов.

Что вокруг, пусть ненадолго,

Стало чище от обнов.

 

ВОТ ТАКОЙ КО МНЕ ОСЕНЬ ПРИШЛА

 

Порыжела трава, порыжела.

И дубрава насквозь проржавела.

Облака словно мокрые льдины.

Чуть повыше  их – говор гусиный.

 

Вот такой ко мне осень пришла,

Сиротливой, без бабьего лета.

Под дождём проливным, без тепла,

Сентября проржавела карета.

 

Отменён листопад-карнавал:

Всю неделю дожди, днём и ночью.

Листовей, листобой, листовал –

Все отправлены в отпуск бессрочный.

 

И смывают  листву, и смывают

На холодную землю дожди.

Злое время грядёт, наступает,

От такого пощады не жди.

 

Оно схватит меня жизнь за грудки,

Так встряхнёт, что посыпятся слёзы.

Знаю, песни мои коротки,

Потому что умолкли берёзы.

 

Время солнца ещё не пришло,

Но грядёт оно, к правде взывая.

И поставить стихи на крыло

Мне поможет гусиная стая.

 

ПОСЛЕДНИЙ ЛИСТ ТОПОРЩИТСЯ...

 

Путями поднебесными

Нахоженной тропой

Весна приходит с песнями,

А осень – с тишиной.

 

Последний лист топорщится

На клёне у плетня.

Ему о чём-то хочется

В упор спросить меня.

 

Ответ давно я знаю.

Он ясный и простой.

И бережно срываю

Кленовый лист сухой.

 

–  Лети, приятель, по ветру,

Будь счастлив, так и быть!

И я отправлюсь по миру

Вслед за тобой бродить.

 

Курлыканья прощальные

Не слышу с высоты.

Настали  дни печальные

Предзимней немоты.

 

Ледок прихватит Волгу,

Замолкнет плеск волны.

Осталось ждать недолго

Мне полной тишины.

 

МЕТЕЛЬ

 

День шёл к закату.

Боязливо

Сокрылось солнце в тьме густой.

Позёмки белые извивы

Текли по улице пустой.

 

Два фонаря плеснули светом

На школу, баню, магазин.

Струился флаг над сельсоветом

Сквозь пряди белых паутин.

 

Смеркалось. Непогодь крепчала,

Взбивая снежную волну.

Я взял стакан крутого чая

И обратил свой взгляд к окну.

 

Метель ко мне в проулок узкий

Заволокла свой пышный хвост.

Сначала кралась по-пластунски,

Затем, поднявшись в полный рост,

 

Кружилась, прядала, свистала,

Визжала, плакала, мела.

Снега в сугробы трамбовала

Ничуть не ниже крыш села.

 

Была в ней творческая сила,

На всё, что есть, летучий взгляд.

Она легко преобразила

Меня на свой метельный лад.

 

Пока моя поэма-птица

Ещё не встала на крыло.

В чужом дому с пустой божницей

Зачаться ей не повезло.

 

Я начал плыть, не вспомнив Бога,

И вскоре тяжко сел на мель.

Но мне явилась вдруг подмога –

Слепая буйная метель.

 

Она меня расшевелила,

Растормошила улей слов.

Душа в себе достала силы

Освободиться от оков.

 

И замелькали роем лица,

Прощанья, встречи, поезда…

И ожила поэма-птица

В горниле творческом труда.

 

Я записал всё то, что пела

Метель всю ночь.

В начале дня

Поэма-птица ввысь взлетела,

Освободившись от меня.

 

Её началом был случайный

Поэта осенивший бред.

И унесла с собою тайну

Преображенья слова в свет.

 

ГОРЧИТ РАЗЛУКОЙ ВСТРЕЧИ СЛАДОСТЬ

 

Когда весной вскипают грозы,

Крещенских дней не забывай:

Земля в метели и морозы,

Задумав, выстрадала май.

 

В садах земли, в метели белой

Пылящих пухом тополей

Есть отсвет бури поседелой,

Её февральских вьюжных дней.

 

Прощаясь с милой, мысль о встрече

Я нежу бережно в душе.

Земля, встречая новый вечер,

Об утре думает уже.

 

Горчит разлукой встречи сладость.

Зубная боль порой мила.

В слезах обиды зреет радость.

Искрятся в смехе иглы зла.

 

Есть в новизне следы упадка.

Иной глупец не так уж прост.

И вечный строй миропорядка

Чреват рожденьем новых звёзд.

 

ЗИМЫ СМОТРИНЫ

 

Пал иней. Грибы отошли.

Журавушки скрылись за далью.

И веет от хладной земли

Чарующей чистой печалью.

 

Прощай листопада пора…

Земли обновление, здравствуй!

Над городом, сонным с утра,

Снег взвихрился, зябкий и ясный.

 

Природа свой круг годовой,

Едва завершив, продолжает.

И падает снег молодой,

И ветер им в окна швыряет.

 

И весело заняты мы,

Отставив дела, повсеместно

Смотринами юной зимы:

Вся в белом она, как невеста.

 

Как гроздья алмазов, снега

Зазывно играют, сверкая.

Но нет для зимы жениха,

Поскольку она ледяная.

 

НЕВЕСОМЫЕ РОССЫПИ ЗЛАТА...

 

Невесомые россыпи злата.

Большаков  непроезжая грязь.

Всё, чем осень бедна и богата,

Выставляет она напоказ.

 

И, наверно, ей есть, чем гордиться,

Каждый жук у неё домовит.

Знает, что за осенней границей,

Словно враг кровный, холод стоит.

 

В октябре свет заката неласков,

Много хмурых и пасмурных дней.

Что ж, предзимье – печальная сказка,

Но не станем пугать малышей.

 

Надо верить, что время рассудит

Все людские грехи и долги.

И сердца освежит и разбудит

Свежий ветер с широкой реки.

 

И зиме будет, чем погордиться,

Если утром вдруг вспыхнет заря.

Заиграет она, отразится

На пунцовой груди снегиря.

 

БОРЦЫ ЗА СЧАСТЬЕ И СВОБОДУ

 

Народовольцы – нигилисты,

Идеалисты и бомбисты –

Борцы за счастье и свободу

Открыли на царя охоту

И стали жертвой эшафоту.

 

Они всходили на голгофу

С надеждой трепетной во взорах,

Что рушат дряхлую эпоху,

Что вспыхнет русский бунт как порох,

Что казни их послужат цели

Державного народоправства,

Что из кровавой карусели

Возникнет равенство и братство.

 

Не мне судить их…

Было время,

Когда Россия клокотала

(не то, что нынешнее племя),

И души смелых опаляла

Страсть к справедливости и воле,

Что в нас давно уже пропала.

 

Нас не волнует ветер в поле,

Прибой волны, гранит крушащей.

Мы не живём – играем роли,

Не зная жизни настоящей.

 

Рабы жратвы и пошлых мнений,

Мы в полный рост навряд ли встанем.

Так и пребудем на коленях,

Пока во тьму судьбы не канем.

 

КАСТАЛЬСКИЙ КЛЮЧ

 

Лес лепетал листвой.

Луны лиловый блик

Плыл медленно сквозь тучи грозовые.

Склонившись над землёй,

Я целовал родник

В уста его, хрустально-ледяные.

 

Сочились из камней,

Сияя, блики струй.

И трепет пробегал по молодым берёзам.

Горяч и долог

Был мой поцелуй,

Ответный – обжигал меня морозом.

 

И расступался

Предо мною лес.

Я крылья за спиной почувствовал упруго.

И воспарил,

Не убоявшись бездн,

И пушкинский глагол коснулся слуха.

 

Мир говорил со мной,

Вдруг обретя язык.

И сполохи мерцали грозовые.

Склонившись над землёй,

Я целовал родник

В уста его, хрустально-ледяные

 

ТАКАЯ УЖ ВЫПАЛА КАРТА... 

Евг.Мельникову

 

Писатель метёт у театра,

И листья взлетают гурьбой.

Такая уж выпала карта

В игре, что зовётся судьбой.

 

Он мастер сюжета и фразы,   

И знает, где тьма и где свет.

Но гложет Россию зараза –

Писателю места в ней нет.

 

Пусть беден, но горд наш прозаик

В призванье высоком своем.

Он верует свято и знает,

Что слава придёт в его дом.

 

Придёт и рассыплет без счёта

Хвалу за терпенье и труд.

И деньги, и лавры почёта

Когда-то страдальца найдут.

 

И будут издатели рыскать

За ним.

(Вот он, славы угар!)

Пока ж, как церковная крыса,

Он нищ и метёт тротуар.

 

Такая уж выпала карта

В игре, что зовётся судьбой.

Писатель метёт у театра,

И листья взлетают гурьбой.

 

ВСЁ СКАЗАНО КАК БУДТО

 

Всё сказано как будто. И вокруг

Всё выше чёрный занавес молчанья.

 

И нет, наверно, нестерпимей мук,

Чем ждать, когда падёт он.

 

 И сиянье

Погасшую надежду освятит,

И голосом державного звучанья

Поэта гений скорбно возгласит:

 

– Пора нам всем по правде жить, пора.

Мы на Земле хозяева – не гости.

 

Но в руки распростёртые добра

Слепое зло опять вбивает гвозди.

 

Давно пора нам с чистого листа

Начать всем жить по совести прощенья.

 

Но до сих пор не снят Господь с креста,

И равнодушны мы к его мученьям.

 

СЧАСТЬЕ

 

Не знаем пути мы иного,

Вне вечного круга земного.

Пусть сгинут пустые слова:

Свобода, парламент, права.

 

Пусть сгинет унылая новь

Прогресса и все его маски.

Не слышим мы Божьей подсказки,

Что жить надо, веря в Любовь.

 

Жаль, нет меж людей единенья,

Нет счастья земного для всех.

Уходят во тьму поколенья.

И каждый начавшийся век

 

Сулит людям близкое счастье,

Но раньше его к нам всегда

Являются злые напасти,

А счастье мелькнёт иногда,

 

Как звёздная искра, и сгинет

В потёмках судьбы навсегда. 

Но пусть нас вовек не покинет

Святая о счастье Мечта!

 

СЛОВО

 

Земля над бездною юлой

Летит сквозь звёздные метели.

И с высоты жизнь еле-еле

Видна под облачной золой.

 

Она судьбы своей не знает,

Что, может, завтра всех нас ждёт.

Что время будущего тает,

А время прошлого растёт.

 

Во длани Божьей всё живое,

И в ней Земли конечный срок.

Быть может, Слово роковое

Для нас уже промолвил Бог.

 

И вот оно летит стрелою

Сквозь тьму и свет скоплений звёзд,

Чтоб вспыхнуть взрывом над Землёю,

И омертвить её насквозь.

 

И плоть земная с буйной силой

Извергнет плазменный поток.

И жизнь надолго станет  глиной,

Пока о ней  не вспомнит Бог.

 

ПОДНИМАЛИСЬ ГУСИНЫЕ СТАИ...

 

Холодком нержавеющей стали

Предосеннее небо цвело.

Поднимались гусиные стаи,

Становились легко на крыло.

Заливные луга обнажились.

С кручи глянешь на них – всё пестро:

Здесь подлётыши-гуси учились

Высоте и теряли перо.

Не нужны полудетские перья

Тем, кто выжил в суровом краю.

Пусть ружейною дробью проверят

Обновлённую птичью броню.

Крылья вынесут стаю под тучи

На попутный воздушный поток.

И к земле понесётся тягучий

Перелётных гусей говорок.

 

ОДУВАНЧИК

 

Я помню,

Как я – тот далёкий мальчик,

Каким-то чудом выживший в войну, –

Держу в руке

Поспевший одуванчик

И слушаю живую тишину.

 

Вокруг меня

Древнее, чем былина,

Лежит, до неба звуками полна,

Просторная

Столовая равнина,

Нетронутая плугом целина.

 

Полынь горчит,

Татарник пахнет мёдом.

Степные травы встали в полный рост.

Следят за грозным

Ястребиным взлётом

Перепела испуганные с гнёзд.

 

В лицо летит

Полынный терпкий ветер.

Вдали клубится смерчевой поток.

И простодушно

Веруя в приметы,

Держу в руке я сорванный цветок.

 

Он вырос

Под степным горячим небом.

И, как дымком, окутан был пушком.

Его упругий

Чуть шершавый стебель

Был переполнен горьким молочком.

 

И сердцем,

Не обманутым ни разу,

Я верил слову каждому тогда,

Что если сдую

Все пушинки разом,

То воплотится в явь моя мечта.

 

Но я не знал,

Когда пух разлетался,

Ни жизни, ни её добра и зла.

Мой детский мир бесхитростный

Кончался

В те годы за околицей  села.

 

Мой дивный мир:

Землянки, огороды,

За ними даль без края и конца.

Здесь я набрался

На всю жизнь свободы

И запахов пьянящих чабреца.

 

Я видел всё

В сиянии Победы,

И подвига народа на войне.

Я, как и все,

Не думал и не ведал,

Что лишь полвека жить моей стране.

 

Вокруг кипела

Праздником работа,

И время густо свадьбами цвело.

Уставшее

От войн и недорода

О близком счастье грезило село. 

 

Добро и зло,

Надежды и сомненья,

Как остро это всё переплелось

В моём таком наивном

Поколеньи…

И мне пора о нём сказать всерьёз.

 

Мы – сыновья времён

И чувств железных,

Когда войною шёл на брата брат.

С тех пор страна

Колеблется над бездной,

Из душ никак не выгорит разлад.

 

Хоть правда нам страшна,

Кровь заблуждений духа

Уж скоро век как гложет совесть нам.

И либеральный бред,

Усталость и разруха

Надолго стали свойственны умам.

 

И нет замены

Рухнувшим кумирам.

В почёте только злато-серебро.

Нас ждёт война самих с собой

И с миром,

Который ополчился на добро.

 

И я  уже не тот

Наивный мальчик.

Познавший нашей жизни виражи,

Я вновь срываю

Пыльный одуванчик

И вдаль гляжу с опаханной межи.

 

Шатается,

Кипит пшеница в поле,

Спешит волнами спелыми ко мне.

И, как осколок

Дивной детской воли,

Кружит над степью ястреб в вышине.

 

До ясных звёзд

Набито небо громом.

От высоты захватывает дух.

Сдувает

Гулкий рёв ракетодрома 

С цветка белёсый невесомый пух.

 

НАД ОСЕННЕЙ ВОДОЙ

 

Припасть к ручью –

И в небе утонуть.

Коснуться тихо облака губами.

Легко вздохнуть,

Вместить неспешно в грудь

Всю высоту

И весь небесный путь,

Упруго населённый журавлями.

 

Всей дрожью

Отражаясь  с вышины,

Всей говорливой невесомой стаей

Они летят в глаза мои

С волны,

Когда она

В лицо мне набегает.

 

Упавший лист

Закрыл их от меня.

Предвестник смены света и событий,

Он всплыл как жёлтый камушек со дна.

В нём та же дрожь,

Что в  журавлиной нити.

 

Уносит лист

Осеннею водой.

И небо наполняет душу снова

Предзимних туч

Поблеклой синевой

Где вызревает снежная обнова.

 

Темным-темна осенняя вода.

В остывшем небе

Глохнут птичьи трубы.

У берега шуршат обломки льда,

И холодом

Мне обжигает губы.

 

ЛЕБЕДИ

 

Тревожа зовом души и умы,

Качает осень птичьи карусели.

Оторвались крылами от зимы,

Навстречу солнцу лебеди взлетели.

 

Им первый иней выбелил перо

До родниковой чистоты и блеска.

Птиц провожает взглядами село,

Залёгшее в лугах и перелесках.

 

Такая лёгкость в сердце и крыле,

Что никому за ними не угнаться!

Вдогон летят метели по земле.

Приходит время думать и прощаться.

 

Мне об утратах осень говорит.

А ты, душа, о вечности лепечешь,

Что не пройдёт бесцельно, не сгорит,

Не сгинет без следа жизнь человечья.

 

Но ведь не зря сменились времена.

Вокруг другие мысли, настроенья.

Для новой жизни сыплет семена

По всей округе ветер разоренья!

 

ПЕСНЯ О БУДУЩЕМ

 

И десять тысяч лет назад

Сиял над миром свет.

И десять тысяч зим подряд

На землю падал снег.

 

И вновь пуржит, и вновь метёт

На родине моей.

И новый день меня зовёт

Из сумрака полей.

 

Меня зовёт моя судьба

Идти путём своим

По следу вьюжного столба,

И никаким другим.

 

Я не один – со мной страна

И верный ей народ.

Пред нами лжи встаёт стена,

Она нас не сметёт.

 

Мы сами – время и судьба,

И знаем, что нас ждёт.

Никем не хожена тропа,

Нас жизнь по ней ведёт. 

 

Мы знаем долг и знаем честь.

И наша жизнь – в огне!

И эта песня – наша весть

О будущей стране.

 

О той, что встанет из руин

И в новый день шагнёт.

И с нею я, и не один,

Со мною весь народ.

 

И десять тысяч лет назад

Сиял над миром свет.

И десять тысяч зим подряд

Летел на землю снег.

 

СЕВЕРЯНИН (не поэт)

 

Серый Север сумерек осенних.

Завершился птиц на юг отлёт.

И последний в это воскресенье

Вверх уходит старый теплоход.

 

Уезжаю, сохраняя в сердце

Весь десяток северных годов.

Раз от детства некуда мне деться,

Я решил в него вернуться вновь.

 

Будь она не ладна эта сила

Романтизма длинного рубля,

Что меня на Север заманила

В нефтяные топкие поля.

 

Догоняя призраки мечтаний,

Я впустую много тратил сил.

В круговерти встреч и расставаний

Я  найти жену себе забыл.

 

Как он там, посёлок мой барачный,

Жив ли материнский дом пустой?

Скоро в нём, холодном и незрячем,

Растоплю я печку берестой.

 

Запылают яростно поленья.

Устремятся искры в дымоход.

Прошлое сгорит в одно мгновенье,

Будущее сразу же придёт.

 

… Ветер окропляет влагой лица.

И под звон стальных гитарных жил

Теплоход от северной столицы

В три яранги тихо  отвалил.

 

Гамлет

 

Я как-то после третьей школьной смены

Спешил домой под звёздами. Мороз

Щипал меня за щёки и за нос.

И в лунном свете шли за мною тени

Плетней и вмёрзших в лёд кривых берёз.

 

Перепугался я почти до слёз,

Но радио включили возле клуба.

Чтоб дрожь унять, я крепко стиснул зубы.

И слышал крики, речи, хохот – сквозь

Мерзлоту воздушного пространства.

Давали «Гамлета» для граждан государства,

Что, подустав от праведных трудов,

Вкушали чай на кухнях сёл и городов,

 

– Быть иль не быть? – послышалось.

 

И снова

Меня объял мой первобытный страх

От жути, с какой сказанное слово

Души коснулось… Будто чей-то прах,

С ветвей берёзы иней осыпался.

И этот миг во мне навек остался.

  

 

Пристань

 

Светла любовь у тех на склоне лет,

Кто сберегал в себе её полвека

Среди всегда неумолимых бед

Как будущую пристань человека,

От коей он отчалит на тот свет.

 

Я расставаться с миром не спешу.

Хоть много раз он брал меня на мушку,

Я жив, что удивляет многих, и хожу,

За стенку не держась, по этажу,

Поглядывая на свою подружку.

 

Как трогает меня её счастливый вид,

Когда она, причёсывая внучку,

Ей ласково на ухо говорит,

Что купит в пенсионную получку,

Но та её не слушает, дерзит.

 

Жена ко мне подходит и руки

Касается легко:

– Ты помнишь, милый,

Что обещал мне написать стихи?..

– Я их пишу, но не про то, что было,

Ведь было и немало чепухи.

 

Смотрю в окно. Крепки порывы ветра,

В осеннем парке буйный листолёт.

Когда-нибудь и нам черёд придёт.

На пристани наш скорбный чёлн из кедра,

И перевозчик терпеливо ждёт.

 

Художник умирает в одиночку

 

Художник о бессмертье в одиночку

Всю жизнь решает роковой вопрос,

В огне души выковывая строчку

Иль распиная на мольберте холст,

Иль прозревая в мраморе мадонну,

Иль в деревяшке – Божию икону...

 

Так что такое вечность для того,

Кто должен принимать чужие мненья

За высший суд шедевра своего?..

 

Иль должен не искать он одобренья

К бессмертию направленных идей

От странного собрания людей,

Не знающих ни языка, ни кисти,

Ни самопорожденной дерзкой мысли?..

 

Никто не знает, где поставить точку,

Никто до совершенства не дорос.

Художник умирает в одиночку,

Не разрешив свой роковой вопрос.

 

ФОТОКАРТОЧКА

 

Фотокарточка милых и разных,

В три ряда, непосед дошколят.

Скоро выпуск. Предчувствуя праздник,

В объектив все с надеждой глядят.

 

Мне приятны ребячьи улыбки,

И смешные косички, вихры.

Им прощаются кляксы, ошибки,

Всё прощается им до поры.

 

Но пройдёт время санок и горок,

И отоснятся счастливые сны.

И когда им исполнится сорок,

Повзрослев, кем же станут они?..

 

Хорошо бы, не мысля плохого,

Их когда-нибудь вместе собрать,

Рассадить и расставить всех снова,

Как на фотке детсада, и снять.

 

Грустный снимок бы вышел сегодня

Очевидцев минувших времён.

Много б мест оказалось свободных,

Навсегда позабытых имён. 

СТРАНИЦЫ    1 ..... 2 ..... 3 ..... 4  .....  5  .....  6

Comments: 0