Анастасия Полканова

1

Белые осы мечутся, свищут

Недоуменно, в смятенье, безумно.

Ищут людей – бесполезно! Но ищут….

Свист их не слышен: лишен город звуков.

 

Синим холстом обернутый город,

Тихие звезды в забвении тают.

Лед заковал дрожанье, в котором

Скорые белые осы летают.

 

Все перекрестки вспыхнули красным.

На светофорах молчат Диогены.

Тихо и пусто. Бел месяц ясный.

Счёт светофора пульсирует веной.

 

 «Мне ты считаешь?» – жуть удивился.

К стёклам пошёл я витрины холодной,

Но в отражении не появился,

Там только рой я увидел голодный.

 

Вдруг разорвал эфира молчанье

Громкий, веселый безудержный хохот!

Сыпались дети. Смеха журчанье

Перебивало снежков мягкий грохот.

 

Дети смеялись роем игривым.

Нежно и гулко жужжал белый ворох.

Синее небо ластилось гривой…

На горизонте красный был всполох.

 

 

2

Шел тихий снег – и на постели

Сугроб пушился простыни.

Вились мы, дикие метели,

На поле снежной спорыньи.

 

В окно стучались хлопья снега,

Свет скребся рыжий фонаря.

Пуржило. Нас кружила нега.

Был благовест без звонаря.

 

Наутро город белоснежный

Скрипел, хрустел. В Москве-реке

Играл рассвета образ нежный.

Тень алых губ на льда щеке.

 

Мученье – пламя поцелуя.

Как сладко – минул счастья шторм!..

Ожог и город. Он ревнует

Нас к буре за стеной из штор.

 

 

Сухостью шороха сдавшихся листьев,

Ворохом пыльным ранней зимы,

Порохом черной земли – зубы стиснув –

Дымкой туманной белой тесьмы,

Страхом надежды рассветного часа,

В сколах замёрзших, в зеркале луж… –

Скоро устанут атлантов запястья.

Все затаилось в преддверии стуж.

Взвинченным ветром, востростью Волги,

Пастью замёрзшей рощи стальной

С властью мороза зимы так долги –

В них убежал безумец-больной.

Да, убежал он бурею бурой,

Памятью праздной палевых слов.

Папертью стал под небом под хмурым

Луг, где он ждал от неба послов.

Сено обвило серые бедра, –

Вдруг начал падать ангелов сонм.

Струг сухостоя плавно и бодро

Плыл, унося прощённого в сон.

Холода нежность и грубость жара.

Иней. Рубин рябиновой кисти.

Линий сгоревших облаком пара,

Сухостью шороха сдавшихся листьев.

 

 

4

Твои тонкие губы – проволоки.

Их изгибы кривые колючие.

Каторжан как от леса дремучего,

Им инстанцией высшей поручено

Отделять от свободы скрюченных

Заключенных рабов пустой сутолоки.

Твои тонкие губы – иней.

Как кусает мороз трескучий!

Током бьет, режет лезвием – мучит…

И порезы шальные, как случай.

Льдом тумана росток ползучий

На века давно скован и сгинет.

Твои тонкие губы – струны.

Твои тонкие губы – плети.

Ах, как душу секут трели эти –

Розог свист, что так чист и так светел!

Эти звуки в раю меня встретят.

Твои тонкие губы – руны.

Нет! руны на лепестках сирени.

Под покровом ночей, в свете лунном

Губ свинец засияет латунным,

Оторочены кантом галунным,

Вздрогнут тайнами нежные руны –

И вдруг гордый станет смиренен.

Твои губы – то линии пульса.

То последняя кардиограмма,

А зубцы есть горы панорама,

В них – Синай, в них тень древнего храма...

Начертал самописец два шрама –

Опалимые линии курса.

 

 

5

Масляное небо ночи.

Запах тополя скабрезный.

Теплый воздух. Жизни хочет

Этой ночью город тесный.

 

Жизни хочет дух усталый,

Пленник клетки тонких рёбер.

Целый вечер наблюдал он

Звёзд налёт на неба нёбе.

 

Хочет жизни. Только где же,

Где искать её, стеречь где?

Где она – источник свежий,

Где спасенье человечье?!

 

Ноги липнут к тротуару,

Теплому, как хлеб из печки, –

Залит желтым воском ярым

Путь меж тополиных свечек.

 

Вдруг я слышу жуткий хор.

И душа заволновалась.

Я забрел в печатный двор:

Жизнь со Слова начиналась.

 

Таинство дико и дивно:

Шум стоит, и свист, и скрежет.

Дробь и стук горячим ливнем

Дух ласкает, а слух режет.

 

И станки прибой штампуют

Ровной свежих строк волной.

Букв стежки листы трамбуют,

Как мигрень – висок больной.

 

Сталь визжит, взывая к небу,

Сталь озвучивает Слово.

Производит на потребу

Что умно и бестолково.

 

Грязных слов и грязных мыслей,

Грязи жизни чистота…

Льются, бьются капли смысла

В бледность ждущего листа.

 

Боже, как же света мало

На листах… Смотрел багрово

В небо дух. И клокотало

Обесцененное Слово.

 

 

6

Застели постель степи

И забором бора

Тот простор отгороди

От вздора, взоров – сора.

Обожженной дай убежье,

В вечность млечной чистоты – спрячь!

На безбрежном белоснежье

Всяк не зряч.

Обожженную надежду – не найдут

И, в щетине, разрушенья тщетен труд.

Все останется за лесом, схоронюсь во льдах.

Противостоять всем бесам – не впотьмах.

Да! нужна броня из света,

Им омытая душа!

Пусть «где правда?» без ответа,

Жить – лишь веру не руша.

На надежду мчит атакой

Свора бешеных – и гнилью,

Предводимая собакой,

Дым дыханья смердит пыльный.

Отразятся частоколом

Кола резкие лучи,

Поразят оскалов сколы,

Тучи черных злых кручин.

И сойдутся. Насмерть схватка

Мрак и свет.

Правда: бедность, быдло, взятки, –

Плюс навет

В сгущенье красок,

Взгляде, видящем лишь гной….

Пусть! Себя я опоясав,

В час приму святой свой бой.

 

 

7

Странные бывают наважденья.

Их природа непонятна мне.

Вроде ты на пике наслажденья

И лежишь на золотом руне….

 

А оно окажется химерой –

Тут же ты вплетен в горячий бред,

Где виденья – то, что было верой,

Отчего непоправимый вред.

 

Так однажды было на прогулке.

На холме топорщился лесок,

Спуск был крут к широкой речке гулкой.

Сыро. Тиной пах седой песок.

 

Вдруг вместо реки при косогоре

(Я тогда была уже с другим)

Аю-Даг увидела и море,

И с тобою нас, плескавшихся, под ним.

 

Так чуднО! Уколом ностальгии

Тот пронзил нежданный, злой мираж.

Думала – забыла. Черт! Другие

Дополняют мой теперь пейзаж.

 

Все немое, речка не смеется,

Лысый косогор – не тот медведь.

Нет расстройств. Душа к тебе не рвется.

Все давно забыто, правда, ведь?

 

 

8

Я когда-нибудь куплю вина –

Лучшего, что в городе найду –

И напротив твоего окна

Припаркуюсь – у всех на виду.

 

Я без приглашения, без спроса,

С ломаной-несломленной спиной,

Живший без страховочного троса,

Заявлюсь, скажу: «Смотри, живой».

 

Двор пройду уверенно, неспешно.

Гордый, дерзкий, собранный в кулак.

«Да! Я молодец! Прожил успешно!»

Смутно на душе что-то не так.

 

Господи, как много накопилось!

Горестей, и радостей, и проч.

У дверей твоих я очутился

В эту ночь – особенную ночь.

 

Это же число, вернуться лет на десять

Я сбежал с вокзала – да, дурак.

Как сейчас, мертвецки бледный месяц

Освещал душевный мой бардак.

 

У ступней твоих рычал в бессилье.

Убивался в внутренней борьбе.

Как меня в те годы выносила?..

Как же благодарен я тебе!

 

На рассвете были на вокзале,

Ты купила мне другой билет.

Обнимал тебя, себя не зная.

Так я постарел на сотню лет.

 

Было тяжело – мечта меня спасала,

Что к тебе нагряну – прибегу.

Расскажу, как жизнь меня бросала,

Что теперь я многое могу.

 

Что все будет точно так, как раньше….

Раньше. Только было ли оно?

Невозможно. Стало слишком страшно.

То, что было, кануло давно.

 

С места бешено рванул, – как от погони!

Душу стали в клочья черти рвать.

Влажные холодные ладони…

Как посмел любовь тогда предать?

 

Утро наступило. Осторожно

Хлипкую свою открыла дверь.

Ты! Моя! Красивая безбожно!

Как тогда – такая же теперь!

 

Ты молчишь. И будто бы не веря,

Моего касаешься лица.

Гладя умирающего зверя,

Ты меня спасаешь, подлеца. 

Comments: 0