Василий Жабник

Настоящее имя — Илья Ильинский. Родился и живу в Ульяновске. Начал писать стихи в 17 лет, испытывая в то время очень сильное влияние русской рок-поэзии, особенно песен Александра Башлачёва. В 2002-м, если не ошибаюсь, году участвовал в «Первой росе» и занял первое место — как теперь считаю, совершенно незаслуженно, ибо премированные стихи кажутся мне сырыми и эпигонскими. Вскоре после этой победы перестал писать на несколько лет, но потом вновь начал, радикально сменив стиль и взяв псевдоним. Примерно год назад попробовал себя в прозе, а в 2012-м снова принял участие в «Первой росе» — и вновь успешно.

 

БАЛЛАДА О НАШЕМ РАЕ

 

Когда-нибудь мы всё-таки умрём —

и вряд ли будет так, что мы вдвоём,

рука в руке, шагнём за окоём,

в конце главы поставив кровью точку:

нам не даны ни бритва, ни курок,

здесь нужно жить, пока не выйдет срок,

здесь до́лжно ждать свой собственный звонок

и покидать фойе поодиночке.

Но если там и вправду Кто-то есть,

ответственный за здешний мрак и жесть

(я думаю, Ему плевать на лесть

и титулы, что дали Ему люди),

то мы ещё увидимся с тобой

в том месте, что сокрыто вечной тьмой,

куда мы возвратимся, как домой, —

и, кажется, я знаю, как всё будет...

...Всё будет так: июльский полдень, луг,

цветы в траве, виолончельный звук

шмелей в цветах, большой латунный жук,

на бреющем наперерез летящий,

и справа — неглубокая река

с водой теплей парного молока,

и в небе кучевые облака,

и лес вдали — с прохладной, тёмной чащей.

Мне восемь лет. Я рыжий и босой.

Мои штаны пропитаны росой,

в кармане — бутерброды с колбасой

да медная монетка на удачу,

в руке — ведро, в ведре — простая снасть:

набор крючков (наточенные — страсть!),

грузила, леска, прочая матчасть —

и я иду на речку порыбачить.

(Лишь миг назад я был совсем не тут,

где лето, где цветы вовсю цветут,

но я забыл об этом. Мой маршрут

знаком мне, равно как и обстановка:

я с резвостью, присущей ярким снам,

иду и не смотрю по сторонам,

и новый вид отнюдь не по годам

сидит на мне, как ладная обновка.)

Свернув с тропы, увижу я дитя:

в просторном платье, головой вертя

(на солнце бриллиантово блестят

сквозь локоны заколки-невидимки),

стоит и наблюдает, сморщив рот,

чешуекрылый праздничный народ,

что над люцерной водит хоровод

и отдохнуть садится на тычинки.

Сначала я решу, что — вот дурак! —

в мои владенья вторгнулся чужак,

и у меня зачешется кулак

прогнать врага, откуда он явился,

но ты под дребезжание стрекоз

смешно чихнёшь, засунув дерзкий нос

в какой-то ярко-красный медонос —

и я замру, поняв, что я влюбился.

Поймав жука и сжав его в горсти,

я долго не осмелюсь подойти,

но трижды досчитав до десяти

я подтяну холщовые штанишки,

приглажу растрепавшийся вихор

и, раскрасневшись словно помидор,

скажу: «Привет!» — и ты потупишь взор,

стесняясь незнакомого мальчишки.

Пока ещё не зная нужных слов,

я молча покажу тебе улов.

Когда сверкнёт хитиновый покров,

и ты воскликнешь: «Ах, какое чудо!..»,

я вдруг пойму, что твой оттенок глаз

я где-то видел, и причём не раз,

и вспомню все подробности про нас —

но тотчас же навеки позабуду.

В сгустившейся неловкой тишине

на миг ты тоже вспомнишь обо мне —

но виду не подашь, и лишь на дне

твоих зрачков заплещется улыбка.

Мы были б старше — я б сказал, смеясь:

«Я шёл удить, однако не карась

попался мне, не щука и не язь,

и не пескарь — а золотая рыбка!»

Но в тот момент я буду лишь молчать,

не в силах снять безмолвия печать.

Тебе меня придётся выручать —

и, сделав робкий шаг ко мне навстречу,

ты сообщишь, что жук похож на брошь,

надкрылья пальцем ласково потрёшь —

и первой своё имя назовёшь,

затем задашь вопрос — и я отвечу.

Пустив жука в густую мураву,

я крупных колокольчиков нарву,

прибавлю к ним пушистую траву,

которую найду неподалёку,

и этот непричёсанный букет,

скрывая трепет (примешь или нет?),

вручу тебе — а ты меня в ответ

легко и неумело чмокнешь в щёку.

Потом ты скажешь: «Мне пора идти...» —

и нам, увы, не будет по пути,

но я спрошу, как мне тебя найти —

и спохватившись, не докончив фразы,

я торопливо выверну карман,

чтоб подарить тебе свой талисман —

и мне в обмен немедля будет дан

другой фетиш: осколок старой вазы.

(Прозрачный, он пригоден для того,

чтоб посмотреть на солнце сквозь него

и увидать простое волшебство:

игру лучей, разбившихся о грани

на тысячи невиданных цветов,

манящих, как арена шапито, —

но надо осторожнее, не то

колючим сколом руку можно ранить).

Я всё же провожу тебя чуть-чуть,

и, возвратившись на привычный путь,

почувствую, как распирает грудь,

нахлынув наподобие цунами,

загадочное чувство, что вокруг

всё стало будто радостнее вдруг —

и я, как гонный заяц, сделав круг,

как вкопанный замру пред камышами.

Безветрие, полуденный покой,

стрижиный посвист в небе над рекой,

и вот уже совсем подать рукой

до старого, прогнившего причала, —

но я вильну, как пьяное такси,

и, на ходу слегка перекусив,

с сухим ведром (простите, караси!)

с конца пути вернусь к его началу.

Там будет дом, а в нём — отец и мать,

и в комнате пуховая кровать,

и можно будет рано не вставать,

и можно будет прятать под подушкой

то, что никто и так не отберёт:

кусок стекла, похожего на лёд, —

и время будет медленно, как мёд,

течь в никуда из ходиков с кукушкой.

О, детства беззаботная пора,

когда вся жизнь не больше чем игра,

и целый мир лежит внутри двора,

и целая Вселенная — снаружи,

когда блаженства формула проста:

бродить по неизведанным местам

и возвращаться сонным и уста-

лым в отчий дом, где ждёт горячий ужин!

И эти жизнерадостные дни,

что мы когда-то прожили одни,

в кругу друзей и всяческой родни,

о будущем и не подозревая,

пока судьба свою сплетала нить, —

теперь мы будем вместе проводить:

гулять, играть, смеяться и шутить.

Я не хочу для нас другого рая.

 

 

РОМАН С ОСЕНЬЮ

 

Я смотрю на цифру «восемь» на листе календаря.

У меня ночует осень — уж какую ночь подряд.

Запах сырости и прели. Помраченье естества.

До утра шуршит в постели жёлто-красная листва:

разлетится по подушке, закачает, как трамвай...

Я бужу свою подружку: «Эй, красавица, вставай!»

Разлепляет свои очи — хороши они у ней:

цвет — октябрьской поздней ночи, брови — клином журавлей.

и сама — моя награда; может, чуть немолода...

Только мне от бабы надо — чтобы грела в холода,

ну а эта — как захочет, как нутро её велит:

то ли ливнем пощекочет, то ли снегом опали́т.

Одевается кокотка — так, что кругом голова:

снизу — мглистые колготки, дождевые кружева,

сверху — платьице из тучи, а на голову — венец,

серый, пасмурный и скучный, как окисленный свинец, —

и готовит завтрак «мужу», но, увы, не лезут в рот

солнце, жаренное в луже, с непогодой бутерброд.

Чай — несвежий, еле тёплый — допиваю я до дна.

Отражаясь в тёмных стёклах, за спиной стоит она.

Я сижу, жую таблетки, не спеша схожу с ума:

где весенняя нимфетка, где фригидная зима?

где июньские ланиты и июльские уста?!..

Осень, милая, пойми ты — от тебя я вдрызг устал!

Как простуда, как хвороба ты измучила меня!.. —

Молча куксится зазноба — только градинки звенят.

Раздражённый, злые фразы я беру на карандаш:

«Осень — умная, зараза: не обманешь; не предашь...»

В кухне лампочка потухла. В сердце нарастает лёд.

Осень — глупая, как кукла: не обманет, не уйдёт.

 

28—29.09.2001

 

 

 

КАНАРЕЕЧНОЕ

 

Горело яростное лето, тянуло ветки...

Я содержал в себе поэта — как птицу в клетке.

Я покрывал стальные прутья златою пылью —

А он стучался в дверцу грудью, топорща крылья.

Я наливал ему водицы — густой, как дёготь, —

А он мечтал в мои глазницы вогнать свой коготь.

Я сыпал корм в его кормушку в потёках лака —

Он пел похабные частушки и тихо плакал.

Я вычищал помёт причастий и перья ритма —

А он считал себя несчастным и правил бритву.

Я снял его на плёнку Kodak, повесил в рамку.

А он чирикал свои оды: "Желаю самку!"

Мне надоели эти стоны и кукареки —

Я клетку нагрузил бетоном и бросил в реку.

Шумело радостное лето, ломало сучья...

Я шаг чеканил, как монету. Я стал беззвучен.

Купил в киоске спички, мыло, кондом, газеты.

А солнце весело светило на гроб поэта.

 

26.06.2003

 

 

 

* * *

 

Июльский полдень. Зной. Публичный сад.

Под сенью лип дрожащая прохлада

шуршит листвой, фольгой от шоколада,

гремит жестянкой из-под лимонада

и точит лёгкий мятный аромат.

Я выбрал подходящую скамью:

с некрашеной, наглаженной ксилемой,

со врезанной в сидение эмблемой —

лингамом и трёхбуквенной лексемой;

теперь сижу и минералку пью,

как утомлённый солнцем сибарит;

сквозь стёкла цвета слабенькой заварки

гляжу на то, что происходит в парке —

и случай преподносит мне подарки:

куда ни глянь, повсюду колорит.

 

Повсюду льются тёплые лучи;

над водомётом радуга сияет —

игрушечная, детская такая,

и водомёт кривится, и мерцает,

и нити стеклянистые сучит.

 

А по асфальту с полым грохотком

гоняет банку толстенький мальчишка:

блестит лицо, замучила одышка,

и матушка, закрыв дрянную книжку,

грозит ему изящным кулачком.

 

Сняв шлёпанцы, в полосчатую тень

поставив их, сидят на гнутой спинке

две юницы — природные блондинки,

из розовой жевательной резинки

пускают пузыри и дребедень

в мобильники со стразами несут.

 

Проходит парень в сетчатом прикиде,

сосёт пломбир — и, кажется, не видит,

что лакомство настойчиво магнитит

большую грациозную осу.

 

Со скрежетом, похожим на прибой,

на роликах навстречу летним играм

летит девчушка в платье с белым тигром —

и юбка хлещет по упругим икрам,

и марево дрожит над головой.

 

Котёнок, золотой, как апельсин,

следит за голубями на газоне...

 

На лавочке, что справа от вазона,

сидит одетый строго по сезону

немолодой и грузный господин.

Он коротает старческий досуг

с доскою шахмат — тихо сам с собою

беседует, кивает головою

и, увлечённый медленной игрою

за чёрных, держит пешку на весу.

 

Я с трепетом таращусь на него:

недвижный в размышлении глубоком,

поворотившись к солнцу левым боком,

он в профиль — просто вылитый Набоков.

Случайная похожесть?.. Волшебство?..

 

Декоративный крупный адмирал,

раскрашенный, пожалуй, ярковато,

над чёрными порхает вяловато —

те сделаны как будто из гагата.

А белые искрятся, как опал.

Подсказывая, кроновый ажур

им что-то шепчет мягко и невнятно,

тень от листвы и солнечные пятна

по клеткам расставляя аккуратно...

 

Я не дыша встаю и ухожу

(в ушах стучит тряпичный молоток),

когда я наконец-то понимаю,

от зноя и смущения сгорая —

случилось чудо: мне чужого рая

показан был сияющий чертог.

 

Вселенной ли загадочный каприз?..

Твоё ли чудодействие, о Боже?..

Горячий воздух облепляет кожу.

 

Набокова ни словом не тревожа,

я покидаю частный парадиз.

 

А через час, взойдя на свой этаж,

задумчиво входя в родные двери,

я понимаю, что уже не верю

во встречу с духом в захолустном сквере.

Мне хочется, чтоб это был мираж,

игра теней в полуденном саду.

 

Всё дело в том, что если рай так душен,

настолько пошл, — кому он будет нужен?

По крайней мере, поэтичным душам

гораздо интересней здесь, в аду...

 

25—27.02.2010

 

 

 

ПРЕДРАССВЕТНОЕ

 

Мирок любовного гнезда: вот чайник на огне,

вот одинокая звезда в расшторенном окне,

(в него таращится фонарь — лучистый полифем,

он изучает календарь, завравшийся совсем),

в соседней комнате — кровать, под ней скребётся мышь...

Тебе так рано лень вставать, и ты слегка храпишь.

Я медленно вожу ножом, слагая бутерброд.

Твой деревянный старый дом нас охраняет от

сапфирной стужи (на дворе — не выше минус ста:

зима сурова в январе, такие здесь места),

и я люблю глухой уют цыплёнка в скорлупе

спустя три месяца кают, гостиниц и купе.

Дрожит на кухне синий газ, желтеет тусклый свет.

Я разбужу тебя сейчас... А может быть, и нет —

ты смотришь сон, прикрыв лицо расслабленной рукой

(на пальце — узкое кольцо с фальшивой бирюзой:

давно закрыт тот старый тир, в котором из ружья

я выбил этот сувенир поддельного «рыжья» —

ты ликовала, как дитя; кольцо ты носишь так,

что ярче подлинных блестят пластмасса и томпак),

и в час, когда ты спишь среди измятых простыней,

я тут могу побыть один — с тобой наедине.

Я обожаю эту смесь: тоска, комфорт, покой, —

когда ты как бы и не здесь, но всё равно со мной,

и ощущаю себя псом, хоть и люблю котов:

стеречь твой предрассветный сон я каждый день готов.

...Вода клокочет, пар свистит, накрыт нехитрый стол.

Звезда пока ещё блестит, и мышь глодает пол,

но через несколько минут затеплится заря,

со скрипом школьники пойдут по снегу, фонаря

погаснет палевый опал слегка в манере флю,

и ты проснёшься. Но пока ты спишь, а я не сплю.

 

08.01.2012

 

 

 

* * *

 

Мне для счастья потребно немного:

убедиться в наличии Бога,

чтобы жить, не боясь эпилога,

став готовым к любому концу,

зная, что в этой пасмурной стуже

я как минимум Господу нужен;

что мне есть, кого звать на подмогу;

что лежит за последним порогом

не Ничто — а прямая дорога

в светлый терем к родному Отцу...

 

Мне для счастья потребно немало:

та, которая б всё понимала

и делила со мной одеяло,

книги, диски, кота и еду,

и ждала бы последних известий,

когда я находился в отъезде —

а потом, в шумной давке вокзала,

обнимала меня и рыдала:

«Мне так сильно тебя не хватало!..»

Я такую навряд ли найду.

 

Отчего же тогда ранним маем,

манекенам в витринах кивая,

пробку от газировки пиная,

по бульвару в пахучем снегу

лепестков отцветающей сливы

я иду совершенно счастливый

параллельно такси и трамваям?

Вдалеке где-то скрипка играет.

Этот образ весеннего рая

навсегда я в себе сберегу.

 

Что ж, выходит, для счастья мне хватит

ледяной холостяцкой кровати:

обойдусь я без Светы, без Кати,

коль приспичит — так шлюх позову;

а подумать — и Бога не надо,

раз в придачу — концепция ада

и грызня, кто из нас виноватей...

 

Как я жил без любовных объятий,

без молитвы, икон и распятий,

так и дальше авось проживу, —

но прошу вас: оставьте мне эти

мои радости: рифмы в сонете,

развевающий волосы ветер,

горький воздух, которым дышу,

солнце, сливы в цвету — и надежду,

что однажды не будет как прежде:

что найдётся мне пара на свете,

что Господь однозначно ответит

задающей вопросы планете...

 

Сам не знаю, кого я прошу:

пешеходов унылые спины,

с номерами блатными машины,

голубей, гордых, как бригантины,

над фонтаном цветную дугу?..

 

Самолёт в вышине разрезает

синий шёлк производства Китая,

золотятся под солнцем витрины,

зеленеют кусты и куртины,

как безумец с известной картины

я кричу — а в ответ ни гу-гу.

 

03.05.2012

 

 

 

ЛЕТО В ГОРОДЕ

 

Зарисовка в свободном стиле

 

Июльское солнце пробилось сквозь стёкла.

Душно в квартире, как в микроволновке.

Раннее утро от жара поблёкло.

Потное тело — варёная свёкла.

Встаю. Ноги лижет прохлада циновки.

Упасть бы на пол — там легко и прохладно,

а выше — пустыня, геенна и ад, но

не хочется голым на пыльный палас,

и вчерашнему пиву пора в унитаз.

 

А в ванной из крана течёт кипяток,

хоть выключен газ и колонка не греет.

На роже обильный щетинный взросток,

побриться бы... Нет, не смогу. Не сумею.

Силы не хватит, чтоб сдвинуть станок:

пекло — хоть лезь, как кефир, в холодильник...

 

Тут в спальне противно запикал будильник,

давая понять, что с кровати-дивана

сегодня поднялся я слишком уж рано.

 

На кухне, глотнув из стеклянного чайника

заварки — испитой, холодной и вязкой, —

сижу у окна, наполняясь отчаяньем:

упорно в башку прут сцепленья и связки

с тем, что увидел недавно во сне

и ясным пейзажем в открытом окне.

 

А виделось ночью мне всяко и много:

в туман уходила большая дорога,

и толпы людей шли по ней в никуда.

Летели из мутных луж грязь и вода,

а люди всё шли — кое-как, без поклажи...

И было тревожно и боязно даже —

куда мы? зачем? эй, товарищ, постой! —

но грубо и зло в ответ рявкнул конвой

и пальцами — вниз по бедру, к кобуре...

 

От страха очнулся в своей конуре:

с похмелья, наверно, приснилось такое.

 

Но глянул в окно — и опять неспокоен:

замер проспект — наш аналог Арбата! —

весь город прозрачен, сверкающ и пуст.

Нет ни собак, ни машин, ни прохожих,

ни облаков. Под окном чахнет куст,

на злобного монстра немного похожий.

 

От созерцания данного вида

к горлу подходят и страх, и обида —

неужто все жители смылись куда-то,

забыв про ещё одного индивида?

Сбежали от зомби, от мора?.. Скотины!

Я им не прощу этой жуткой картины,

безветрия, зноя...

 

Всё липко и вяло.

Приёмник молчит: нету сил говорить?

Некому больше?.. Стоп, хватит дурить!

 

Кто спит, сбросив на пол своё одеяло,

кто на работе (в такую погоду —

самоубийство, вошедшее в моду,

самосожженье за скромные бабки...

чёрт, интересно, куда делись тапки),

кто отдыхает — где и как может...

 

А мозг всё равно червь сомнения гложет —

мало ли что? Может, время застыло,

может, болезнью весь город накрыло,

и только один я остался здесь жить?..

 

Окно свои створки вовнутрь раскрыло,

но всё равно жарко. И нету курить.

 

05.01.2001, 04.02.2010

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

 

...Вот, значит, холм. Вот небо — как компот.

Вот облака — как сахарная вата.

Вот девушка: изящна, глуповата,

лежит, раскинув руки: «Я распята!» —

и бабочки щекочут ей живот.

Её духи на запах — как халва

и апельсин... (Во рту противный привкус,

но я терплю, хотя имею искус

назло гурманкам разноцветным «Whiskas»,

как гравием, усыпать склон холма.)

А вот герой — подвижен, словно ртуть:

у девушки расстёгнута рубашка,

и стебелёк общипанной ромашки

пронзил навылет кремовую чашку,

чтоб уколоть — стрела Амура! — грудь.

(Не слишком ли изящно я пишу?

Добавим смака. Мой герой звереет.

Она — берёзка! — капает елеем...

Но я её нисколько не жалею,

и знак абзаца ставить не спешу.)

Вечерний воздух мерзок, как «Тархун»,

но бьёт в виски, пожалуй, лучше водки, —

и после этой авторской находки

она пьяна, она сняла колготки

и хочет «непременно наверху!»

Тэк-с... Жёсткий секс. Страниц, примерно, пять.

Закрашиваю чёрным позолоту:

сперва минет — конечно же, с проглотом! —

потом... Но игры нимфы с идиотом

меня, признаться, стали утомлять.

...Пока они творят, что я хочу,

как будто состоят из пластилина,

я, распрямив защёлкавшую спину,

сминаю лист, бросаю в жар камина —

и хохочу, бессильно хохочу.

 

28—29.06.2004

 

 

 

ПУСТЫЕ МЕСТА

 

Когда-нибудь — не скоро, но — паук затянет паутиной

прямоугольное пятно там, где была твоя картина:

багряный вечер, cиний клён, принцесса собирает листья,

на тонкой ветке медальон, — шедевр твоей песцовой кисти.

Ты знаешь, я уже привык; моя тоска мне надоела,

и вскоре стопка новых книг заполнит тёмные пробелы —

те, что оставили тома неинтересных мне поэтов:

ты покупала их сама и мне шептала их куплеты.

Когда-нибудь и на окне (пожалуй, я его закрою)

возникнет то, что близко мне и что не связано с тобою.

Ведь ты лупила наугад, искала, что сильнее ранит —

и увезла весь вертоград: фиалки, примулы, герани...

В конце концов — чего скрывать — я отыщу себе другую

и затащу её в кровать: нагую, тёплую, живую.

Сварю ей кофе поутру: робусту c перцем и корицей —

и с ней из памяти сотру твои последние частицы.

Я не любитель пустоты — уж таковы мои повадки, —

и там, где раньше всюду ты была, появятся заплатки:

паук на северной стене, в шкафу — десятитомник Лема,

небритый кактус на окне, в постели — Оля или Лена...

 

Что ж! должен я тебе сказать, не так уж много мне латать.

 

12-13.07.2009

 

 

 

ЭЛЕКТРИЧЕСТВО

 

Мы с тобой — как плюс и минус. Нас друг к другу так влечёт,

что ещё никто не вынес тока, что сквозь нас течёт.

Окружающим опасно становиться между мной

и тобой: мы рвём пространство яркой вольтовой дугой.

Пахнет гарью и озоном, воздух мреет и гудит.

На границах этой зоны нужен знак: «Не подходи!

Напряжение огромно! Сила чувства велика!»

Мы с тобой гуляем скромно — как всегда, в руке рука, —

оставляя след из пепла, сея хаос и террор,

ведь у нас меж рёбер — пекло: сердце — плазменный мотор.

Мы валяемся в постели — она тлеет и скворчит,

и огни святого Эльма загораются в ночи.

Разноцветные разряды мощью в сотни мегаватт

обжигают всех, кто рядом, ударяя наугад,

индуцируя такое клокотание в крови

всех влюблённых, что по двое тут же сходятся они,

и под стоны страстных песен, под лобзания картечь

мир становится так тесен, что нам больше негде лечь,

и мы курим на балконе, ожидая наш черёд.

Если вдруг нас кто-то тронет — почернеет и помрёт.

 

04—05.03.2010

 

 

ИЗ ЦИКЛА "ПЕЙЗАЖИ И НАСТРОЕНИЯ"

 

Сегодня ветрено. Впервые

спустя века холодной тьмы

шумят листочки молодые

под визг собачьей кутерьмы,

слегка сверкая клейким соком,

прохладно пахнущим смолой.

На них глядит слепящим оком

невероятно голубой,

ещё не выцветший от зноя,

ещё весенний небосвод.

Спеша в постель, проходят двое.

Вот так и жизнь моя пройдёт.

 

29.04.2012

 

 

ДВИЖЕНИЕ В СТОРОНУ ВЕСНЫ

 

 

Пейзажи и настроения марта-2012

 

29.02

Вновь ощущение фальстарта —

весна отложена. Печаль.

Должно уж быть начало марта —

а за окном ещё февраль

неслышно сыплет снег махровый

и отбеляет тополя.

Год високосный, нездоровый,

с гипертрофией февраля,

зима с повадкой старой стервы,

холодный ветер, птичий блюз —

всё это действует на нервы.

Пойду пустырника напьюсь.

 

 

01.03

Февраль закончен. По сусекам

гусиным крылышком метёт

зима — старуха и калека, —

и снег пока ещё идёт,

но скоро кончится. К тому же,

с востока дует снегоед.

Я так устал от зимней стужи,

как будто прожил сотню лет

в кусачей тьме полярной ночи:

затлела горизонта нить,

ура!.. Об оттепели, впрочем,

покуда рано говорить.

 

 

02.03

Вчерашний снег почти нетронут —

ни колесом, ни сапожком.

Бродячий пёс спугнул ворону —

и получил под хвост снежком

от пробегающего мимо

щеголеватого юнца.

Зима пока неутомима

и ей как будто нет конца —

но что-то в воздухе и в свете

сигнализирует о том,

что на заснеженной планете

идёт сезонный перелом.

 

 

03.03

Осадков нет. Мороза тоже.

Косые тени на снегу.

День нынче выдался погожий.

Гидрометцентр сулит пургу,

но доверять его прогнозам

я перестал давно уже.

Пускай готовятся к морозам

кусты в инейном неглиже,

пускай, встревожась, наготове

мамаши держат мех и шерсть —

я, замолчав на полуслове,

пойду мороженое есть.

 

 

04.03

Сегодня тёплые надежды

и влажный ветер перемен

уже не манят так, как прежде —

что впереди, известно всем:

пройдёт весна, наступит лето,

зима за осенью придёт...

По кругу движется планета,

жару сменяют снег и лёд —

потом они, конечно, тают,

но возвращаются опять...

Не лучше ль было б птичьим стаям

совсем сюда не прилетать?

 

 

05.03

 Ну хорошо, уговорили —

я проживу и без весны.

Здесь днём уныло, как в могиле,

зато какие снятся сны

ночами: солнца терракота,

листвы дрожащий хризопраз...

Пойду прилягу — спать охота.

Пускай разбудят через час —

а лучше лет через двенадцать,

а то и через целый век...

...Но и тогда, боюсь я, братцы,

здесь будет тот же самый снег.

 

 

06.03

 Все дни похожи друг на друга.

Газеты врут — сейчас февраль.

И мне не вырваться из круга,

не разомкнуть его в спираль.

На сердце — снеговые сопки,

все чувства спят хрустальным сном...

И каждый день по узкой тропке,

что вьётся под моим окном,

слепой старик бредёт за хлебом,

сминая снежную фланель

под сереньким, суконным небом,

напоминающим шинель.

 

 

07.03

 ...Но дни становятся длиннее,

и это радует меня.

Течёт тепло от батареи,

как от открытого огня,

и, постаравшись, можно даже

представить маленький камин

и дымоход, покрытый сажей.

Всё тихо. Дома я один —

с бокалом терпкого кагора, —

и время тянется, как нить.

Зачем я жду весну, коль скоро

её мне не с кем разделить?

 

 

08.03

Восьмое марта. Женский праздник,

проклятье холостых мужчин,

меня опять как будто дразнит:

«Шерше ля фам! Ищи, ищи!..»

Кого искать? Тупую девку

из тех, что падки на обман?

Эфемериду, однодневку,

непродолжительный роман

с которой может превратиться

в бессрочный одинокий ад?..

...А за окном смеются птицы

и снег блестит, как рафинад.

 

 

09.03

 Весна идёт кошачьим шагом.

Зима пока что ей дерзит

и ловко ставит шах за шахом —

но вскоре белые ферзи

покинут доски в страшной спешке

и разбегутся кто куда.

Настанет царство чёрной пешки:

дерьмо и талая вода,

кость, размягчившаяся в мякоть,

дотла обугленный алмаз,

гнильё и мусор, слизь и слякоть...

Всё это было тыщи раз.

 

 

10.03

 Опять морозно — минус десять.

Снаружи ветер, снег и лёд.

Помогут их уравновесить

горячий чай, лимон и мёд —

и если каждый так согреет

себя, соседей и друзей,

весна, мне кажется, скорее

начнёт палить из всех фузей

по снежным, инистым отрядам

и обратит их в робкий бег:

теплее нам, когда мы рядом,

и нам не страшен лёд и снег.

 

 

11.03

 Ем торт, пью чай, гляжу в окошко

на снег — стерильный, неживой,

сверкающий алмазной крошкой

под сероватой синевой

чудной гибрид: хрусталь и плесень,

стекло и мох, вода и пух...

Стаккато воробьиных песен

ласкает мой замёрзший слух,

и гонораром славным пташкам

за их отвязный панк-концерт

послужат рис, пшено, фисташки —

и ломтик торта на десерт.

 

 

12.03

Неспешно движется к закату

светила плавленый сургуч,

из синевы сползая в вату

не знавших стирки снежных туч.

Какой шафран! Какой багрянец!

Какие отблески вокруг!

Сосулек пустотелый глянец

живым вином налился вдруг.

Какая тихая погода!

Какой пылающий простор!..

Фонарь зари спустя полгода

вновь светит мне на монитор.

 

 

13.03

Сегодня солнечно. Синеет

полупрозрачный небосвод,

и снова птичья ахинея

нащупать рифму не даёт:

мне для стишков потребен тихий,

ненарушаемый покой,

чтоб в чистый ямб не вполз пиррихий,

а то спондей... Хромой строкой,

каталектическим обломком

я начал этот глупый стих,

а завершу довольно ловко

и каламбурно: «Стих мой стих».

 

 

14.03

 Иду домой: скриплю порошей,

стучу сосулькой об забор

и в настроении хорошем

опять рифмую всякий вздор

о воробьях и о закатах,

о снеге, вновь о воробьях,

о тополях в ледовых латах,

о блеске солнца на ветвях,

о сладких снах набухшей почки:

ей снится лето... И вот так

дойдя до дома, как до точки,

я снова ставлю оный знак: .

 

 

15.03

 Вот, значит, снежная поляна.

По ней слоняются грачи —

изящные, как фортепьяно,

и гладкие, как кирзачи.

Когда-то верная примета

конца зимы, грачей прилёт

почти как жёлтая газета

теперь напропалую врёт:

они теперь гонцы начала.

Я помню: осень, неба плач,

опавших листьев одеяло —

и на берёзе первый грач.

 

 

16.03

 Гляжу в окно. Какая мерзость:

опять ползучая метель,

опять февраль, мороз и серость...

Пожалуй, сто́ит лечь в постель,

прикинувшись, что сильно болен:

не чтобы, скрывшись в мире сна

и в спячку впав, лежать, доколе

сюда не явится весна,

а чтобы выкрасть передышку:

снутри закрыться на засов

и отдохнуть, читая книжку,

хотя бы несколько часов.

 

 

17.03

 Маниакально-депрессивно

сегодня — солнце то плетёт

из веток тень (хитро́, извивно),

а то за облачко зайдёт.

Среди подобных декораций

мне тяжело держать баланс:

корявый, рваный ритм пульсаций

со мной вступает в резонанс.

Всё так непрочно, хрупко, зыбко —

то морозилка, то накал, —

и дружелюбную улыбку

сменяет сумрачный оскал.

 

 

18.03

 Плюс два — но ничего не тает,

не каплет, не струится с крыш,

и дети во дворе катают

огромный ком: хотят фетиш

слепить Снегурке. Нынче можно

немалый сотворить кумир:

снег лепкий, масляный, творожный —

и мягкий, словно кашемир.

Боюсь, от этих волхований

зима ещё на пару лет

надумает остаться с нами...

А впрочем, может быть, и нет.

 

 

19.03

 Сегодня снова плюсовая

температура, и капе́ль

гремит почти как плясовая:

в цимбалы ка́пель птичья трель

вливает флейты и свирели,

звучит то полька, то фокстрот.

Тяжёлый запах снежной прели

упорно заполняет рот:

вкус у весны довольно гадкий —

чуть металлический, как медь,

немного кислый, слабо сладкий...

Ну что ж, придётся потерпеть!

 

 

20.03

 Мой город вновь накрыт циклоном —

сереет низкий небосклон,

залитый облачным бетоном;

но снег уже — как поролон:

коричневатый, ноздреватый,

безмолвствующий под ногой,

намокший, грязный, гниловатый...

Ещё немного, день-другой —

и кляксы чёрные проталин

испортят чистую тетрадь,

придётся по диагонали —

чтоб не запачкать ног — гулять.

 

 

21.03

 Март возмутительно небрежен —

очистка дней от февраля

вновь замедляется. Всё реже

стекают капли с хрусталя,

которым поросли все крыши.

Снег — словно ланкаширский сыр,

в котором солнечные мыши

проели уйму чёрных дыр —

лежит блестя, почти не тая.

Приметы сходятся в одном:

тепла придётся ждать до мая...

Ну и погодка за окном!

 

 

22.03

Тьма надвигается с востока,

пургу и снег несёт с собой.

Я в тишине смотрю на то, как

мутнеет светло-голубой

и яркий меднокупоросный

окрас полуденных небес.

Густеет мрак сереброносный —

ох, буря будет!.. И не без

восторженного предвкушенья

разгула яростных стихий

в экстазе саморазрушенья,

я ухожу писать стихи.

 

 

23.03

Был аэробусом пропорот

провисший Божий пуховик,

и перья сыпятся на город,

который, кажется, отвык

от снегопадов и метелей,

и за пять месяцев устал

лежать в сугробах, как в постели.

Я был уверен: все места

уже здесь заняты весною,

зима сдалась, покинув трон...

Но крупный снег идёт стеною,

и город снова клонит в сон.

 

 

24.03

Опять метель! Опять морозит!

Под каблуком опять скрипит!

Неудержимо тянет к прозе

меня унылый этот вид:

девчонки в шубках и алясках,

заборы в новеньких бинтах,

деревья в гипсовых повязках,

обрывки ваты на кустах —

всё так больнично, так стерильно!..

Лоснится маслянистый лёд.

Весна сегодня вновь бессильна —

но всё равно своё возмёт.

 

 

26.03

Весна упряма, но капризна:

меняя часто гардероб,

то по зиме справляет тризну,

а то сама ложится гроб.

Температура страшно скачет,

то вниз, то вверх уходит ртуть —

природа то зайдётся в плаче,

а то пытается заснуть

холодным сном. Сегодня слёзы —

опять звучит «тирлим-бом-бом»

и запах мокрой целлюлозы

стоит над городом столбом.

 

 

25.03

Сияя оловянной пряжкой,

шинель отличного сукна

нависла над пятиэтажкой,

и всё, что видно из окна,

возможно понимать двояко:

февраль то выстроил парад —

иль март, прославленный вояка,

ввёл на постой своих солдат?

Повсюду — зыбкая, на грани,

уравновешанная муть,

когда и лёд уже не ранит,

и луч ещё не греет грудь.

 

 

27.03

Вверху — сереют старой бязью

неглаженые небеса,

забрызганные синей грязью,

летящей из-под колеса

лихой небесной колесницы,

прочерчивающей колею.

Внизу — последние синицы

в кормушке семечки клюют.

А в середине — жарко дышит

весна, прекрасна и юна,

и слышно, как стекает с крыши

её, кхм, обильная слюна.

 

 

28.03

Весна отвратна, как отвратен

гнилой мертвец. Идёт распад.

Снег в чёрных кляксах трупных пятен:

от них исходит влажный смрад,

на них лежат, открывшись взору

с бесстыдством, свойственным скотам,

дела какого-то трезора,

бычки, ещё чего-то там...

Скорей бы, что ли, до скелета

зима истлела! Как по мне,

не надо ни тепла, ни света,

когда всё в гное и в говне.

 

 

29.03 

 Тепло отныне неизбежно.

Снега пока ещё лежат

под небесами цвета беж, но

увидеть белых медвежат

в сугробах бурого базальта

не сможет самый смелый глаз.

Вода струится по асфальту,

шипит и пенится, как квас —

и с каждой каплей этой жижи

зима становится слабей.

Тепло всё ближе, ближе, ближе,

а небеса — всё голубей.

 

 

30.03

 Наполнен двор довольным визгом

и беззаботным топотком,

вздымающим цветные брызги

вокруг ноги чудны́м цветком:

под переливы котильона

капели, падающей с крыш,

среди первичного бульона

пускает лодочку малыш.

Для счастья нужно очень мало,

когда тебе всего пять лет:

лист глянцеватого журнала,

ручьи, весна, тепло и свет.

 

 

31.03

 В последние минуты марта

я ухватился за перо

с нечеловеческим азартом:

«Весна печальна, как Пьеро!..» —

но дальше этого сравненья

стих не пошёл, увы и ах:

похоже, что стихотворенья

не сочиняют впопыхах;

к тому же вот какое дело:

мне разрушенью и гнилью

быть летописцем надоело...

Пойду-ка водочки налью!

 

2012

Синдром невыездного

Рассказ в стихах

1.

Вокруг стоит такой покой, какой бывает только утром, когда ещё фонарь ночной сияет дымным перламутром; на чёрных ветках синий снег мерцает тысячью иголок из хрусталя; часы свой бег остановили; гулкий холод, подобно илистой реке, течёт над сонным переулком...

С тобой вдвоём — рука в руке — я потащился на прогулку.

Сегодня, после Рождества, весь город дрыхнет до обеда. Я б тоже спал, ведь я сова, но ты, юла и непоседа, сварила кофе с молоком, взяла большого крокодила (он мягкий) и одним броском меня жестоко разбудила.

Я ёжился от сквозняка. (Я, кстати, всё ещё зеваю, с тобой вдвоём — в руке рука — встречая первые трамваи.) Я говорил, что дома есть заняться чем в такую стужу: остатки надо бы доесть того, что было нам на ужин; что можно посмотреть кино на свежекупленном дивайсе... — но повернулась ты спиной и засмеялась: «Одевайся!»

...Ты в шубке. Я в пуховике, похожий на сосиску в тесте. Одна рука — в твоей руке, другая щупает: на месте ключ, сигареты? Да, они на месте. Это ободряет...

Фонарь ползучие огни среди сугробов рассыпает, деревья разливают тень: весь снег в мазках, подтёках, пятнах... Встречать прогулкой новый день — что ж, это, кажется, приятно!..

Гудят машины. У ларька на крыше хохлится синица, глядит: ага, в руке рука! — и нас ни капли не боится.

Гудят машины... Шелестит искрой трамвай на повороте. Вот кто-то по снегу скрипит. Вот кто-то двигатель заводит. Вот поезд где-то за рекой вплетает в шум свой пульс басовый — какой отчаянной тоской наполнен этот ритм суровый!.. Представил я: на маяке стоим мы, слыша плеск прибоя, твоя рука — в моей руке...

Мне хорошо вдвоём с тобою.

 

2.

Его я не любил всегда: за слишком тёмные аллеи; за пыль; за смог; за провода из потемнелого альдрея, в которых тёплый аквилон гудит тревожно и печально; за твой окраинный район, скорее кухонный, чем спальный: ряды обшарпанных домов, асфальта кляксы на брусчатке, столбы деревьев без голов, пустые детские площадки...

Вращаясь на своей оси по жизнью заданной орбите, твой город я не выносил, возненавидев, как увидел, и разноцветное бельё на покосившихся балконах, и малолетнее зверьё при голосящих телефонах, кого-то ждущее на дне дворов-колодцев среди ночи...

И даже свет в твоём окне я ненавидел, между прочим: когда в сатире на приют, что мне сдавал один приятель, я, обожающий уют, ворчал, ворочаясь в кровати (стонал продавленный матрас) и под подушку пряча локоть, луч твоей лампы прямо в глаз мне запускал свой жёлтый коготь, раздвинув паутинный тюль. Штор толще не было. Зудели сверчки. Шуршал листвой июль.

Я продержался две недели и, хлопнув стопку коньяку, чтоб тон мой был не слишком резким, пришёл к тебе: «Я не могу заснуть, задвиньте занавески!»

...Наш разговор, моих проблем едва коснувшись левым боком, заплыл в такое море тем, что ты внесла стаканы с соком. Я вынул фляжку:

— Очень рад знакомству! Выпьем же за это!

Ты пригубила концентрат тепла и солнечного света и улыбнулась:

— Ах, как жаль, что нынче зной, а не морозит: когда на улице февраль, коньяк вкуснее... Впрочем, prosit!

Я чуть не пролил кислый сок на синтетического гризли, что возлежал у наших ног:

— Вы прочитали мои мысли?

Ты показала мне язык — и мы вернулись к разговору, мгновенно (что за дивный миг!) поняв, что мы друг другу впору.

 

3.

Ты возвратила мне визит, когда я вяло мыл посуду.

— Как ты живёшь в такой грязи? Пойдём немедленно отсюда!..

Я согласился, мы пошли. Ты показала комнатушку: кровать, конторка (вся в пыли), на полках — мягкие игрушки...

— Я их, конечно, заменю на книги; это не помеха... А кстати, что насчёт меню?

— Домашний стол.

Я переехал.

По вечерам сидели мы на старом кожаном диване. Под трель стрижиной кутерьмы и посвист ложечки в стакане пылало небо, как пожар, закат из туч варганил розы. Комар неистово дрожал над ухом гадким timoroso, потом умолк. Сошла жара, и потянуло из фрамуги холодным дымом со двора — слепым гонцом грядущей вьюги; пошли дожди, смывая хлам, вздувая пустулы на лужах; я начал слышать по утрам под каблуком треск льдистых кружев...

Заклеив на зиму окно (включая чёртову фрамугу), ты заявила:

— Мы давно симпатизируем друг другу гораздо больше, чем жилец и хлебосольная хозяйка. Пора решиться наконец...

Я перебил:

— Конечно, зайка! Когда морозы на дворе, непросто спать поодиночке!..

Так наши судьбы в ноябре сошлись в одной гремучей точке. Той ночью (шторм уже затих, свалились на пол одеяла, на память шёл банальный стих, ты постепенно засыпала, сочился серенький рассвет, в его болотном, мёртвом свете ты походила на скелет...) я предложил:

— Давай уедем! Сбежим отсюда, я и ты! — Так говорят чужой невесте. — Мы купим домик у воды в лесистом, живописном месте, ты мне родишь троих детей, мы заведём для них собаку...

Слова повисли в пустоте.

Мне показалось, я заплакал — но нет, — когда, в моё плечо уткнувшись, явственно страдая, ты прошептала горячо:

— Прости, но я — невыездная.

 

4.

Его открыли десять лет тому назад. Я помню даже большие шапки всех газет и всех каналов репортажи: отец увёз своё дитя в Париж из Старого Точила, и там буквально день спустя оно таинственно почило. Врачи, закончив сложный тест, сказали миру, что ребёнок погиб от перемены мест: мог жить лишь там, где жил с пелёнок, где те магнитные поля и те широты и долготы, что стали на него влиять, когда он был ещё зиготой — ребёнок был «невыездной».

Так был «синдром невыездного» открыт. В геноме мелкий сбой ему причина и основа. Любой так может заболеть...

Тут провели экспресс-анализ — невыездных примерно треть по всей России оказалось.

Пошли повестки: «Просим вас явиться лично к пункту сбора (тут криво вписан день и час) для непростого разговора». Больному был очерчен круг и выдан был бесплатный зуммер, следящий, чтоб не вышел вдруг тот за предел свой и не умер; был штамп поставлен в документ — обозначающий границы лиловый жуткий элемент на восемнадцатой странице; ребёнку глянцевый лубок вручён был вместе с шоколадкой: в нём симпатяга Колобок, оставив дома дедку с бабкой, лесных созданий избежав — с лисой и то договорился! — при переходе рубежа вдруг на кусочки развалился...

Пыталось общество роптать и призывало медицину скорей начать изобретать от этой пакости вакцину: мол, попираются права и урезаются свободы... — но где бесплотные слова — и где закон самой природы.

Сверкнула, как метеорит, потухнув в нашей вечной жиже, статейка: дескать, средь элит процент больных гораздо ниже; самоубийств нахлынул вал, потом отхлынул; турагентства вновь накопили капитал — короче, встало всё на место.

 

5.

...Стоял июнь. Дождливым днём я был доставлен на работу. Вдруг — вызвал босс. Ну что ж, зайдём! Протяжно комкая зевоту, я завалился в кабинет, упал на стул, кивнул по-свойски. Босс пил вискарь. Плеснул и мне. Затем вручил билет до Хвойска:

— У нас там — крупный филиал. Стоят серьёзные задачи. Там, в общем, кто-то управлял — его я снял. Тебя — назначил.

Вот так я, значит, прибыл в Твойск. Наш филиал, театр, больница да гарнизон ракетных войск — вот всё, чем может он гордиться. Простой российский городок, вполне привычная разруха...

Но что-то — в ветре шепоток?.. полночный вой за гранью слуха?.. небес особенная стать — сплошные тучи, тучи, тучи?.. — меня здесь стало угнетать, сгибать в дугу, давить и крючить.

Я прописал себе коньяк. Без коньяка мне было сложно: тяжёлый, ватный депрессняк усугубляло всё, что можно: помойкой пахнущий борей, жара со вкусом лимонада, кривые брёвна тополей, хрущовки низкая громада, квартиры каменный пенал, соседей пасмурные лица... Я по глоточку принимал, хотя всегда хотел напиться.

Когда тебя я повстречал, меня немного отпустило: с тех пор и ветер не крепчал, и по ночам потише выло; когда же туч глухой покров стал сыпать ласковую пудру, я был уже почти здоров. И тем осенним, хмурым утром, осознавая, что тебя забрать отсюда нереально, подушку мрачно теребя в твоей (теперь уж нашей) спальне, я вдруг придумал, как мне быть, какую разработать схему, чтоб бедный разум исцелить совсем — и тем решить проблему.

Я долго мысленно просил, закрыв глаза, ломая руки: «О Боже, Боже! Дай мне сил влюбиться: в запахи и в звуки, в цвета, в касания, во вкус — во всё, что составляет этот чумной Еёск! А то, боюсь, я здесь рехнусь ещё до лета...»

 

6.

Сперва пытался позитив я отыскать среди разлада, неоднократно посетив все примечательности града: сходил в театр двенадцать раз, пять раз — в найтклаб (безвкусно, тесно), в музее мамонтов каркас смотрел раз десять... Бесполезно: провинциальные понты меня затрагивали мало — и то лишь потому, что ты везде меня сопровождала.

Затем я стал ходить пешком. Гуляя по безлюдным стогнам, укрытым девственным снежком, я ощущал, как смотрят окна мне в спину, словно сквозь прицел, и слышал, как скрипели двери: «Катись к чертям, покуда цел!» В такой недоброй атмосфере я брёл — квартал, ещё квартал... — и всюду чувствовал угрозу: меня твой город отторгал, как отторгает плоть занозу; и становилось всё ясней: план провалился, мне не выжить в таком аду, и по весне я навострю отсюда лыжи.

Меж тем подкрался Новый год. Среди предпраздничной заботы (я открывал жестянку шпрот) раздался вдруг звонок с работы: босс вызывал меня домой — на заседание совета директоров. Помощник мой уже успел достать билеты.

...Ты не дошла примерно сто шагов до здания вокзала: проснулся зуммер: «Стоп-стоп-стоп!»

Ты усмехнулась: «Так и знала...»

Проститься быстро я не смог. В конце сказал: «Всё будет в норме!», поцеловал — и со всех ног помчался к нужной мне платформе. Бегу и вижу: не успел, проводники дают отмашку...

Но вот я всё-таки в купе. Вот блин! куда я сунул фляжку?..

Когда остался позади твой перечёркнутый топоним, я ощутил укол в груди. Вдруг липкий пот смочил ладони и заболела голова — как будто в лоб вонзили спицу. Мир стал зелёным, как трава...

Очнулся я уже в больнице.

— Скажите, доктор, что со мной?

И он ответил, хмуря брови:

— Похоже, вы — невыездной... Сестра! Возьмите пробу крови!

 

7.

Конечно, я сперва рычал и бил хвостом, как тигр в неволе, и засудить хотел врача за то, что босс меня уволил; потом вполголоса страдал, как будто руку или ногу я в катастрофе потерял, но вскоре понял: слава Богу.

Да, слава Господу, что мог, явившись в молниях и громе, отнять тебя и твой порог — но отнял только то, что кроме: возможность сдаться и сбежать, предлог заигрывать с судьбою... — всё, что я сам мечтал отдать, чтоб не мешало быть с тобою.

Неоспоримый аргумент: исчезла главная помеха — мыслишка, что в любой момент могу всё бросить и уехать, спасая психику свою.

Я, как эквилибрист на стуле, был слишком долго на краю, и наконец меня толкнули, но не об этом ли я сам просил тогда осенним утром?.. Что ж, поступили Небеса пусть неожиданно, но мудро, ведь под давленьем тяжких уз приобретённого синдрома упал с души тяжёлый груз, и я почувствовал: я дома. Я осознал: барак любой, любой шалаш, избу, каюту, в которых будешь ты со мной, я назову своим приютом.

Когда я стал невыездным, Орфеем, запертым в аиде, с забытым чувством новизны я посмотрел на всё, что видел — и зря на вещи под углом, что раньше был мне неизвестен («Так, значит, здесь теперь мой дом?»), я начал пересмотр на месте и стал не то чтоб находить, но как бы чувствовать подвздохом, что и в аиде можно жить, и, в общем, всё не так уж плохо: пусть не решить нам всех проблем, как пелось в телепередаче, но...

Сотворить в аду Эдем — вполне посильная задача, пока здесь можно есть и спать, ходить в кино, шататься праздно, тебе подарки покупать, подкалывать разнообразно, пить с белым мёдом чёрный чай, не вылезая из постели... И этот самодельный рай — единственный, на самом деле.

 

8.

Восточный ветер. Снег идёт: сухие, колкие крупицы. Вон дворник колупает лёд. Вон рыжий кот следит за птицей. А вот и мы — в руке рука. Джип с самомненьем носорога и суетливостью жука перерезает нам дорогу на запрещающий сигнал, бибикнув кратко, будто матом. Ты сердишься: «Каков нахал!..»

Вокруг пока голубовато, и фонари ещё горят, но впереди, над чёрной крышей, уже виднеется заря, и с каждым шагом — выше, выше... Морозно — но рука в руке и без перчаток согревают друг дружку. Где-то вдалеке слышны ругательства трамвая: тревожный, резкий карильон...

Вдыхая кисло-сладкий холод, я понимаю: я влюблён в твой негостеприимный город, и всё, что было мне как яд, всё, от чего меня тошнило, стал видеть увлечённый взгляд вполне родным и даже милым. В моей руке — твоя рука (другая греется в кармане), и больше как на чужака Хвойск на меня глядеть не станет, из Твойска превратившись в Мойск.

Иные скажут осторожно: синдром так действует на мозг; не буду спорить — всё возможно: давно прошла пора чудес, сошла со сказок позолота... но думать, что бы было без твоей любви, мне неохота.

Твоя рука в моей руке — фиалка в каменном сосуде, и в недописанной строке одной из главок Книги Судеб два главных слова — это мы (тринадцать букв: «любовь», «надежда»), и нам с тобой среди зимы тепло не только от одежды, но и от смысла наших слов, что угольками греют душу...

Мне, в общем, дико повезло, что я тебе настолько нужен: в твоей руке — моя рука.

Над обесцвеченной аллеей проделав дырку в облаках, новорождённый день алеет, и город радостно звучит, как музыкальная шкатулка.

Вот наш подъезд. Звенят ключи.

Мы возвращаемся с прогулки.

2012, январь

Comments: 0

Диана(Суббота, 10 Декабрь 2016 11:18)

Великолепно! Прямо в сердце! Не могу теперь смотреть на мир по другому - только через призму вашей Поэзии. Спасибо!

 

#4

Алина(Воскресенье, 08 Февраль 2015 21:32)

!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

 

#3

Вячеслав(Понедельник, 17 Ноябрь 2014 23:38)

Он строчки с рифмой славно вьет.Он пишет, нет не пишет,а поет.

 

#2

Ольга(Понедельник, 15 Сентябрь 2014 18:13)

Вот-вот! И я про то же!

Читать, читать и читать!

И его прозу!

 

#1

Валерий(Понедельник, 24 Декабрь 2012 16:01)

Рекомендую всем почитать это творение Василия Жабника!

диана(Воскресенье, 11 Декабрь 2016 10:13)

 

В обыденном увидеть необычное,

По новому об этом рассказать -

Конечно, это свойство личное,

Рецепт его немыслимо узнать ,

Но хочется к такому прикоснуться,

Хотя бы удивиться, прочитать,

Чтобы когда и муторно, и грустно,

Открыть себе чужую благодать.

Как будто с другом встретиться случайно

И испытать тепло его руки,

Быть погруженным в мир его и тайны,

В сомнения, заботы и звонки.

Как хорошо когда таланты есть,

И есть возможность этому случиться,

Отбросив зависть, мнения и лесть,

В большой Поэзии открыть свою страницу!

 

#3

Алина(Воскресенье, 08 Февраль 2015 21:31)

!!!!!!!!!!!!!!!!!!

 

#2

Ольга(Понедельник, 15 Сентябрь 2014 18:11)

Этот удивительный Василий Жабник!

Поразила его проза, а стихи - в-а-а-абще!!!

Молодчина! И нечего скрываться под псевдонимом!

Илья Ильинский - это звучит здорово!