Татьяна Филатова

Филатова Татьяна Олеговна

Член Совета молодых литераторов Ульяновской области.

Участник Всероссийского совещания молодых литераторов в г. Ульяновске и в г. Уфа.

Рекомендована на Ежегодное Всероссийское Совещание молодых литераторов

Союза писателей России (февраль 2019г).

Место работы: Дворец книги (Ульяновская областная научная библиотека имени В.И. Ленина)

и Аксаковка (Ульяновская областная библиотека для детей и юношества имени С.Т. Аксакова),

дизайнер

РУСАЛКА

Что есть любовь? Безумье от угара.

Игра огнём, ведущая к пожару.

 

Уильям Шекспир

«Ромео и Джульетта»

 

 

Всякая тварь солнцу радуется. Самая ничтожная к свету тянется, к жизни.

Радуется, что зиму лютую пережила. Ласточки по небу скользят, пчёлы на первые цветы садятся, муравьи веточки да иголочки в свой дом тащат. Корова наша по свежей траве за зиму истосковалась. Зима тяжёлой была.

Две сестры у меня остались: Алёнка да меньшенькая, а жизнь-то дальше идёт. Отец в поле ходит, да стар он уже, а мать ещё старше. Теперь хоть кости свои погреют, может, и сила появится. Хлеба новые вырастут, голод закончится, там к осени Алёнку замуж выдадим в соседнее селение. Пятнадцатое лето ей идёт, пора.

Поселение у нас хорошее, место благодатное: с одной стороны поле, за полем лес, с другой – река, а за рекой опять лес. Раньше, когда мои прадеды пришли на эту землю, полей здесь вовсе не было, только густые бескрайние леса. Они срубили да пожгли их, чтобы растить хлеб. Теперь на месте тех лесов поля, на которых работал мой прадед, дед, отец, теперь и я. Отец говорит, что пора мне в наш дом молодую хозяйку привести, мол, Алёна уйдёт, матери помощница нужна будет. Да и мне пора мужиком становиться, я старший. Да только сердце у меня, как каменное.

Небесный огонь близится к повороту на зиму. Сегодня последняя неделя перед Купайлой. В ту ночь празднество большое будет, да и вся неделя эта шумная. Девки совсем ошалели. Из соседних поселений в гости хаживают друг по другу, парни перед ними скачут, сумерничают, и сестра моя туда же. Оттого косить парни нехотя ходят, даже те, кто моложе меня, а травы-то подросли. Сегодня я один парень среди мужей буду.

А я люблю косить: идёшь по млечному от утренней дымки лугу, путаясь ногами во влажной траве, ёжишься от прохладного ветерка, а заря алеет на краю неба, прогоняя ночь. Косцы встали в линию, я – один из последних, самый младший. Зазвенели косы в траве. Взмах, и разноцветные головки цветов полосами попадали на сырую землю. Косцы, все как один, твёрдым шагом в тишине двигались друг за другом, только косы свистели. Пока небесная колесница поднималась к центру неба, мы косили без отдыха и промедления. Огонь озарял лес и реку под холмом, пробуждал к жизни птиц и листву. Запах сока и мёда трав пропитал нашу одежду. Дед Казимир, наш Большак, сказал, что эта полоса последняя, пора идти отдыхать. Мужики утёрли пунцовые лица рубахами. От них пахло жаром и солью. Я не чувствовал усталости.

— А ты что не собираешься? — спросил меня дед Казимир, отирая косу пучком травы.

— Ещё немного тут побуду и тоже пойду, — что-то щемило в груди, не хотелось уходить.

— Олесь, жарко.

— Да я недолго.

— Ну что ж, ты парень взрослый, делай, как знаешь, — он закинул косу на плечо и с остальными пошёл к дому, а я остался.

На лугу сладко пахло, слышался шелест стеблей на ветру, который гулял в ещё нескошенной высокой траве, качал зелёную реку с жёлтыми лодочками цветов. Шмели звенели, собирая цветочный мёд, пищали птенчики луговых птиц, а высоко в небе заливисто кричал коршун.Я принялся собирать сиреневые головки клевера у края леса да слышу вдруг смех девичий где-то вдалеке. Поднял голову, прислушался. Потом будто девка эта запела. Красиво так и грустно. Встал, огляделся, да не видно ничего, голос ближе стал. И вот совсем рядом смех снова раздался тоненький, словно колокольчики. Подшутить, что ли, хочет?

— Кто ты? Выходи! — не выдержал я.

Снова смех.

— Что смеёшься? — а сам думаю, негоже парню цветы собирать. Обошёл вокруг — никого. Смех луг облетел и исчез. Девки совсем перед Купайлой очумели.

— Да выходи ты!

— А не забоишься? — ответил голос.

— Чтобы я девку испугался? Страшна, как Леший? — усмехнулся я.

 

В тёмном лесе,

В тёмном лесе,

В тёмном лесе,

Выйду ль я?

Выйду ль к дому,

Али в тёмном

Лесе сгину я?

 

Али ветер вдруг засвищет

В тёмном лесе,

В тёмном лесе,

Аль хозяин меня сыщет

В тёмном лесе,

В тёмном лесе?

 

Ох напрасно,

Ох напрасно

В тёмном лесе я гулял,

Ох напрасно

В тёмном лесе

Его имя называл!

 

— Хватит петь!Все вы девки одинаковые, поёте да насмехаетесь! — крикнул я. Ух и разозлила она меня.

 

Девка бродит средь полей,

Ты рукою обогрей,

Ночь придет на смену дня,

Унесёт во тьму тебя.

 

И с этой песенкой девица спрыгнула с ветви тоненькой берёзы подле меня – свет дневной затмился. Лицо моё жаром обдало. Высокая, локоны золотые вьются по пояс, глаза, как листва, а кожа, как молоко. В сорочке льняной небелёной, распоясанная и босая.

— Как звать тебя? — выдохнул я да глаза опустил. Негоже так ходить девкам.

— Кому надо, тот знает, — усмехнулась красавица.

— Откуда ты?

Не помню я среди тех девок, за которыми парни наши бегают, такую красавицу. Те вырядятся — мать родная не узнает, а эта, что голая.

— Здесь недалеко живу, — кивнула она в сторону реки.

Вдруг в глазах потемнело, её силуэт дрогнул. Протянул руку, чтобы дотронуться: морок али правда? Да не совладал, не слушались руки и ноги. Девица побежала со смехом прочь.

— Стой! — отчаянно закричал я и споткнулся. Пот выступил на лбу. Перед глазами поплыли круги, и ноги не слушались.

— Как тебя зовут? — хрипло прошептал я, чувствуя, что падаю, а земля несётся мне навстречу. На мгновение свет исчез, тьма перед глазами, боль ударила в левый висок. Очнулся, лежу на спине, а неведомая заслонила собой небеса и свет дня. Только лицо её надо мной.

— Кто ты? — прохрипел я.

— Своё имя назови, — без улыбки сказала она.

— Олесь, — выдохнул я ей.

— Олесь, глаза закрой.

Я закрыл, они сами закрылись, голова болела. Холодные ладони коснулись моего лба и плеча. Холодные и мокрые.

— Меня Весенией называй. И в полдень косить больше не ходи.

 Открыл глаза, а её уже не было. Убежала. Голова не болела, а волосы мокрые, как из речки.

В тот момент я твёрдо решил жениться.

Вернувшись к дому, зашёл за тын и поставил косу, сестрица сидела на крыльце с корзиной грибов, снимала с них липкую шкурку и недобро глянула на меня.

— Чем я тебе сегодня не угодил, Алёна Богдановна? Что смотришь на меня так?

— Да не знаю, братец. Глядим мы с матерью: все косцы домой возвращаются, одного нашего не видать. Куда это он подевался? Полудница, поди, его по голове шарахнула.

— Ты свои страшилки про полудниц Живулечке рассказывай, а за меня не волнуйся, я мужчина. Ты скоро замуж выйдешь, с Селемиром также будешь разговаривать?

— Что-то не вижу я, что замуж скоро выйду, или мой сундук для приданого готов уже? Или я так хороша, что меня без него возьмут?

Мы с сестрой сердито посмотрели друг на друга одинаковыми серыми отцовскими глазами. Это было единственное наше сходство. В остальном — я был высок, а она не доставала мне и до плеча, у меня волосы светлые, у неё алые, потому и назвали её Алёна. Видно было сестру среди прочих девок издалека с её рыжей косой. И сама по себе она была как огонь, а я в сравнении с ней, что сухарь. Вот и теперь я молча прошёл в дом.

В темноте у жаркой печи на лавке сидела мать. Огонь золотил её лицо и выбившиеся седые пряди. Она подняла на меня глаза, и встревоженный взгляд сменился нежностью.

— Сынок.

Я подошёл к ней и склонил лицо к её ладоням. От матери всегда пахло хлебной закваской и душистыми травами.

— Отчего задержался?

— Не волнуйся, ничего со мной не случится.

— Ты один у нас, — тихо напомнила мать и посмотрела так долго, словно что-то новое во мне увидела.

— Я знаю.

— Иди умойся. Отец сейчас придёт.

Я вышел на двор, зачерпнул воды из бадьи, обтёр солёное лицо. Девушка и простота её одежды не выходили из головы. На что я не люблю этих девиц: намажутся ягодами, вырядятся да только хохочут и ждут, что парни, как мухи, слетятся. Но ведь и её одежда никуда не годится! Может, род бедный или вовсе сирота она? Да, вроде, селение за рекой хорошее, крепкое, уж не оставили б в беде. Хоть косу могла бы заплести, нехорошо девке без косы.

Тут услышал я стук копыт нашего Бурого, отец вернулся.

— Мужики говорят, ты один в поле остался? В самое пекло. Почему позже других вернулся? — строго спросил отец, только завидев меня через тын.

— Я девушку в-встретил, — опустив глаза, пробормотал я. Отец лихо спрыгнул с коня. Подошёл, отдал мне поводья, посмотрел, что устыдил. Сестрица моя, сидевшая на крыльце, обернулась. Я взял коня и повёл поить колодезной водицей в надежде, что Алёна за мной не увяжется, а то не спасёшься. Сестра пошла помогать матери собирать на стол, окинув меня удивлённым взглядом. Мы ели молоко с зелёным луком, свежим хлебом и яйцами. Проголодавшись за работай, я глотал куски мягкого свежего хлеба – Большак угостил мукой. Дед Казимир был прав: надо было домой идти, с полудня будто нутро перевернулось, да на место не встало.

До синих сумерек я чинил корзину сестрицы на дворе. Плетение прохудилось, за мелким трудом успеваешь поразмыслить. Вечерело. Приятная прохлада после жаркого дня спустилась на раскалённую землю. Во влажном воздухе носились мошки, листва бросала на траву кружевные тени в свете вечернего огня. Рановато купаться, да жаркие стоят дни.

— Куда идёшь? — спросила сестра, выглянув из дома на крыльцо. Только я поднялся спину попрямить, она тут как тут. Я направился со двора.

— Корзина твоя готова. Купаться.

Она юрко на тонких ножках соскочила с крыльца.

— Купаться? Хочешь, чтобы тебя ичетики утащили?

— Алёна, я на нашем добром месте купаться буду! Ты одна такая трусиха на всё селение!

— Вот встретишь их и меня вспомнишь.

— Да за что только Селемир тебя любит? Уж не за страшилки твои.

— Ясно дело за что – просто так, неужто любят за что-то? Да и откуда тебе, бобылю, знать? И не страшилки это, мать рассказывала, тебе бы тоже её послушать.

Сестрица фыркнула, очертила себя громовым знаменем и пошла в хлев. Я вздохнул и подумал, что следующую корзину сестрице будет чинить уже муж. До нашей матери Свиязь-реки идти недалеко, только спуститься вниз от домов под холм. Трава приятно щекотала голые ступни, кругом разносилось стрекотание кузнечиков и писк стрижей высоко над головой. Место для купания было чистое и прямо напротив селения, берег здесь пологий, вытоптанный, тростник убран.

Когда я спускался к воде, донёсся девичий смех, от которого я вздрогнул. Она? Нет, всего лишь соседские девушки бельё полощут в реке. Брызжут друг на друга — купаться нельзя, а хочется, только вода в солнечных брызгах из-под рук их летит. Чтобы не смущать и не поднимать визг, я тихо пошёл дальше по берегу вдоль русла, перескакивая через торчащие корни склонившихся ив, высматривая змей под ногами. Берега поднимались, русло заросло высоким камышом и тростником, в этих зарослях может водиться что угодно. Надо поскорее искать место почище: пока бог смотрит на нас, купаться не страшно. Впереди показалась наклонившаяся над водой берёза, а вокруг неё прогалина в камыше, так что в воду зайти не страшно. Я развязал пояс, скинул рубаху и услышал смех. Теперь это был тот самый смех. Сердце замерло.

Обернулся кругом — никого, как ошалелый обежал прибрежные заросли. Нет её, затихло всё вокруг. Мерещится, морок напал или опять насмехается? Засмеялась так близко-близко. Поднял глаза: певунья моя сидит на берёзе, ветерок над водой волосы её качает. Она смотрит на меня сверху и улыбается.

— Ты, — сказала Весения и вновь улыбнулась.

Каким же я дураком ей казался, пока бегал тут кругами. Подобрал одёжку и, не отряхивая от песка, надел. Песок посыпался в порты.

— Купаться пришёл? — спросила она, — рановато.

— Да, а ты зачем здесь? Одна. Девушки там плещутся, — я махнул в ту сторону, откуда пришёл.

— А на что мне твои девушки? Пусть.

— Ну девушки обычно с подружками ходят. Вдруг чего.

— А моих подружек здесь нет, и ничего со мной не приключится.

— Где ты живёшь? Почему одна ходишь?

— Живу недалеко, а ты в гости хочешь зайти?

— Что если и так?

— Смотри, понравится, навсегда останешься.

— А может быть, это ты у меня навсегда останешься? — слова сами выскочили. Я не ожидал, что скажу это, сердце дрогнуло и в ушах застучало. Но в ответ она только засмеялась.

— Вы, девки, только и умеете, что смеяться! — крикнул я. Как у них получается так голову морочить? Только добьются своего, посмеются над тобой и уйдут. Теперь обиделась красавица моя, сдвинула светлые брови и мигом спрыгнула с берёзы в воду, да так ловко.

— Не знаю, что ваши девки умеют, хочешь, покажу, что умею я? — она подошла так близко, что я почувствовал её теплое дыхание.

— Хочу.

— Тогда раздевайся. И поплыли.

Я огляделся на мгновение, пытаясь собраться с мыслями. Река была гладкой и спокойной, солнце садилось за лес, подсвечивая верхушки деревьев. Летучие мышки выходили на охоту и, незаметные глазу, словно тени, с писком носились за мошкарой. Лягушки квакали по берегам среди ряски. Всё вокруг покрывалось синевой и прохладой. Светило скрывалось в дымке на краю земли. Девушка нетерпеливо дёрнула меня за руку. Я повиновался, снял рубашку и зашёл по щиколотку. Тёмная вечерняя вода была прозрачной и тёплой, мальки кружили между травинок у берега.Неведомая моя улыбнулась, не сводя с меня глаз, сделала два шага вглубь, спиной упала в воду и исчезла. Я замер. Какие-то бесконечные мгновения ждал, что она вот-вот появится, но её не было. Кровь отступила от лица, как вдруг до меня долетел её голос.

— Эй, чего застыл? — и смех.

Я ошалело посмотрел вперёд: там над водой, в середине реки, виднелась её светлая голова, девушка подняла руку и помахала мне. Бегает быстро, плавает быстро! Окунулся в воду, как в парное молоко, река ласково встретила меня. Широкими взмахами попытался доплыть побыстрее, но казалось, что плыву на месте, только порты раздувались потоками от моих взмахов. Я всё загребал руками и отталкивался ногами, но Весения никак не приближалась, что за чудеса? Девушка вновь рассмеялась.

— Ладно, плыви! — крикнула мне она.

Взмахнул два раза и доплыл. Девица взглянула на меня, а в глазах искорки озорные. Вода как будто отражалась в её волосах, превращая их из золотых в зелёные. Её лицо было так близко, я не мог перестать любоваться.

— Ну что? Умеют так твои девки? — с улыбкой спросила она.

— Нет у меня никаких девок.

Она протянула мне руку под водой, я дотронулся до её кожи, она была такой же гладкой и прохладной, как вода. Небесный огонь исчез за лесом, только облака над нами слегка розовели, в ещё светлом небе мигали первые глаза ночи.

— Хочешь, покажу тебе кое-что? — спросила она.

— Хочу.

Весения отвернулась и поплыла вперёд, волосы струились за ней, казалось, что она не двигается, а река сама несёт её.

— Как ты это делаешь? — удивился я.

Она обернулась ко мне, улыбнулась, цепко схватила водную гладь в кулачок, потянула на себя. Вода вокруг стала, словно масло, держала меня. Я опустил руки вдоль тела, но не только не тонул, а продолжал продвигаться вперёд за моей спутницей. Не посмел ничего спрашивать. А она ничего не сказала.

Река огибала высокий лесистый холм, мы заплыли за поворот. Здесь река погружалась в синеватую дымку, скрадывающую противоположный берег. Только макушки высоких сосен возвышались над туманом. Вдруг я почувствовал, как что-то гладкое быстро скользнуло под водой по моей ноге. От неожиданности я чуть было не вскрикнул, но сдержался и только шумно вдохнул воздух. Весения обернулась ко мне. Потом словно десятки холодных рук, укрытых тёмной водой, обвили меня со всех сторон. Немое выражение ужаса застыло на моём лице, Весения шлепнула ладонью по глади воды.

— А ну-ка брысь отсюда! — грозно крикнула она, её глаза и лицо будто потемнели, но тут же всё прекратилось. Подводные руки исчезли.

— Ты это мне хотела показать? — выдавил я сквозь отступающий страх.

— Нет, не это, — улыбнулась она, — совсем не это.

Она взяла меня за руку, мы, влекомые течением, заплыли в густой туман, скрывающий всё вокруг. Мне стало не по себе, я словно ослеп, передо мной исчез весь мир. Она увлекала меня за собой в непроглядную темноту.

— Не бойся, — прошептала она и медленно провела перед собой рукой. В ответ на это движение дымка пред нами вздрогнула и отступила ближе к берегу, открывая удивительной красоты картину. На тёмной воде росли жёлтые цветы. Я потёр глаза.

— Цветы на воде?

Весения улыбнулась и кивнула.

— Они здесь растут? Почему не тонут? Где же у них корни?

— Эти цветы никогда не утонут, потому что река — их дом, а корни у них на самом дне, — прошептала она.

— Они очень красивые.

Весения сорвала самый большой цветок и отдала мне. Он был ярко-жёлтый с гладкими круглыми лепестками, а его середка была чёрной. Цветок источал сладкий запах. Я не мог надивиться.

— Пахнет лучше всех земных цветов, — сказал я, — почему такие красивые цветы не растут на земле?

— У вас на земле много красивых цветов, но эти растут только в реках.

 

Я был одурманен ароматом, и вода убаюкивала меня. Весения дотронулась до моего лба своей холодной рукой, я закрыл глаза, а когда открыл, оказалось, что лежу один на спине у берега на том самом месте, где заходил в воду. Мой кулак крепко сжат. Я раскрыл ладонь и обнаружил там раздавленный цветок грязно-коричневого цвета, пахнущий тиной. 

***

На следующее утро, пока не наступил палящий зной, отец сказал, что хочет пойти косить вместо меня – силу свою проверить. Я уступил, пошёл вместе с Яриком пасти стадо, решил поговорить с ним о девушке. А он рад был, что пойдёт не один, обычно мы ходим по очереди.

Бог небесного огня на колеснице выезжал из обратного мира. Он уже поднимал златую голову над лесом, рассеивая утренний туман. Туман заставлял меня вновь возвращаться мыслями к вчерашнему удивительному дню и ночи.

— Олесь, ты чего какой? Не выспался? — усмехнулся Ярик, обламывая прутик для хворостинки.

— Да. Я вчера ночью с девушкой купался. Потом заснуть долго не мог.

— Ого! — присвистнул он и удивленно заморгал глазами. — Кто же эта девушка? Какая?

— Красивая очень. Песни поёт, плавает, бегает быстро.

— И?

— Что?

— Это всё? Весь рассказ?

— А что ещё про девушку рассказать можно?

— Вдвоём покупались? До Купайлы не дотерпели? – улыбнулся Ярик.

— Вдвоём, – ответил я и вспомнил руки под водой и ичетиков из сестриных страшилок.

— Далеко заплыли?

— Плавали по реке вверх и вернулись, — ответил я, не желая рассказывать того, чего не понимаю сам.

Ярик окинул меня сочувственным взглядом.

— А я вчера тоже залез в камыши, отсиделся там, пока девки полоскание своё разложат, потом как выпрыгну прямо на них! Они кричат, руками плещут, смеются. Я Дарену за руку поймал, к себе прижал. Она пищит, а я говорю: «Хочешь, замуж возьму?» Она мне: «Мал ты ещё!» Я говорю: «Да где ж я мал, ты посмотри!» Она как завизжит и вырвалась!

Я посмотрел на Ярика: он смеялся, а я молчал. Так мы и шли, я слушал его, подгоняя стадо хворостинкой, коровы брели на пастбище, становилось светлее. Придя на место, мы сели на склон холма, на сочную от росы траву, Ярик поднял голову и лёг на спину глядеть на небесных коров. Из леса доносилось пение птиц, встречающих новый день.

— Как зовут её? Откуда она?

— Нездешняя. Не знаю о ней ничего, кроме имени.

— Плохо. Как же разыщешь её?

— Она знает, что я косить хожу, что живу здесь.

— Ну да, — протянул с сожалением Ярик.

Коровы мерно щипали траву, я улёгся на мягкую землю. Ярик достал дудочку и стал играть звонкую песенку. Как же мне отыскать Весению? Я закрыл глаза и невольно представил её льющиеся золотые локоны, холодные прикосновения, смех. Смех. Я подскочил. Смех! Я слышу её смех! Ярик тоже приподнялся на локтях.

— Девок слышишь? — спросил он, — куда это они в такую рань, неужто по ягоды? Я глядел во все глаза, крутился во все стороны, и вдруг из-за кустов со стороны реки показалась девица, сердце радостно затрепетало, но тут я понял, что ошибся. Длинные чёрные волосы развевались на ветру, такое же простое платье сползло с белого плечика, босые ноги, ступая, почти не приминали траву, но то была не она.

— Эта твоя красавица? — не гладя на меня, спросил Ярик.

— Нет.

Девица подошла ближе: круглое личико, глаза, как озёра, тонкая и высокая.

— Значит, моя будет! — громко заверил Ярик.

Девица услышала это и засмеялась.

— Подожди, парень! — пропела она.

Тут туман совсем растаял, и я увидел с десяток девушек, прячущихся между густыми зарослями, некоторые из них расчёсывали пальцами мокрые волосы и пели. Красота сказочная, хотя все они были простоволосые и бедно одетые. Русые, каштановые головки обернулись к нам. И тут среди подруг я узнал её. Златовласая возлюбленная моя смотрела как-то особенно грустно среди прочих девиц. Я прислушался:

 

Не сестра и не жена,

Дева дивная не спит,

На покой обречена,

Сердце девичье молчит.

Весения подбежала ко мне и закрыла своими ладонями мои уши. Я улыбнулся, её зелёные глаза растерянно смотрели на меня. Приложил ладони к её рукам. Когда песня закончилась, она поджала губы и опустила руки.

— Не надо тебе эти песни слушать.

— Зачем сестрица? — спросила черноволосая, — не люб он тебе?

— Люб, — отчего-то грозно через плечо ответила ей неведомая моя.

От этого слова так потеплело на сердце. Оно забилось в ушах, и кровь прилила к лицу. Я посмотрел на Ярика и девицу с чёрными волосами: они шли, взявшись за руки, в хоровод к остальным, кружились и смеялись.

— Пойдём к лесу, — произнесла Весения.

— Я не могу бросить стадо.

— Оставайтесь здесь, — улыбнулась черноволосая, — мы уходим.

С этими словами они пошли к речке, забирая с собой Ярика.

— Это твои подруги? — спросил я, когда голоса их умолкли, а мы сели недалеко от стада в траву.

— Это мои сёстры.

— У тебя десять сестёр?

— Двенадцать.

Так вот почему они все так плохо одеты. Большая семья, все девки не замужем.

— Почему ты не дала мне дослушать песню?

Она посмотрела на меня серьёзно:

— Ты совсем ничего не понимаешь?

Я молчал.

— Раньше мальчиков в это время предупреждали.

Вновь ничего не понятно, я ждал, что она скажет.

— Я не хочу, чтобы мои сёстры увлекли тебя.

— Я увлечён только тобой.

Она вздохнула. Перекинула локоны на одно плечо. Золотая копна рассыпалась, в ней заиграло солнце.

— К концу недели они всех парней с ума сведут, — прошептала она.

— Пускай сводят, только Селемира из соседнего селенья моей Алёнке оставят.

Весения серьёзно посмотрела на меня. Я засмеялся. Селемир – парень не промах, Алёнка ему люба, скоро сваты придут.

— У тебя сестра есть?

— Есть, две, обе младшие.

— А ты один сын?

— Один.

— И всё не женат? Сколько тебе лет?

— Осьмнадцать. А тебе?

— Я тебя старше намного.

—Опять смеёшься? Ты меня младше. И сёстры у тебя все почти ровесницы. У вас матери все разные? Али названые сёстры?

— Отец у нас один, — неуверенно прошептала она.

— Так можно? А я одну жену хочу. Пора, говорят, мне жениться.

Волосы слетели с её плеча, так резко она ко мне прижалась, уткнулась в мою щеку. Золотые локоны взвил ветер, под простым платьем неистово билось девичье сердце. Я неуверенно обнял её одной рукой за плечи, прижимая к себе.

— Хочешь, я подарю тебе ленты? У тебя будет красивая коса, — прошептал я, вдыхая тёплый медовый запах её волос.

— Нельзя мне косу.

— Почему? Кто запретил? — прошептал я в её затылок.

Её голые ноги обвились вокруг моих, она молчала.

— Мы не будем их слушать, — добавил я, — никого не послушаю.

— Как тепло здесь под солнцем, — вдруг сказала она, — как приятно поют птицы, бабочки порхают над цветами, трава щекочет ноги, земля тёплая и твёрдая, — Весения оторвалась от моего лица, посмотрела грустно, — и люди. Живые.

Я только хотел спросить, где же люди неживые, как она поцеловала меня. Прижалась холодными губами и повалила на траву. Пискнули луговые птицы, с цветов взвились разноцветные бабочки, примялась трава, и земля ушла у меня из-под ног.

— Теперь мои сёстры тебя не заполучат. Ты мой, — она вскочила и бросилась от меня через цветущий луг в лесные заросли. Коровы от неожиданности вздрогнули. Её ледяной поцелуй горел на моих губах. Я вскочил и побежал за ней следом. Быстроногая, как ветер, не догнать, только золотая волна волос плывёт за ней. Весения летела впереди меня и смеялась. Я старался несильно отставать, но высокая трава путала ноги. Добежав до края поляны, она упала в густую зелень. Запыхавшись, я сел рядом с ней:

— Как ты научилась так бегать?

— Я могу исчезнуть и тут же появиться в другом месте, — улыбнулась моя красавица, — хочешь, покажу?

— Нет! Я хочу, чтобы ты не исчезала. Никогда.

Она поднялась и вновь опрокинула меня в траву.

— Давай мы помолчим и полежим здесь под солнцем, обнявшись среди цветов? Такой тёплый день. Слушать кузнечиков, смотреть в небо и слышать наше дыхание — это всё, чего я хочу.

Её слова были так просты, но откуда в них было столько грусти? Я не смел ей перечить, посмотрел на стадо – умные животные сами спрятались в тень и улеглись на земле. Мысленно пересчитал их издалека: все на месте. Весения положила голову мне на грудь и замерла. Я лежал, как во сне, смотрел на стада небесных коров, бредущих по голубому полю. От волос возлюбленной моей пахло мёдом. Я закрыл глаза. А когда вскочил от протяжного звука, закат разливался над лесом, длинные тени от деревьев, словно чёрные кривые пальцы, раскинулись вдоль поляны, мошки облепили меня. Весении рядом не было, только мокрый след от её волос остался на рубашке. Большая корова Пёстрая стояла рядом со мной и мычала. В этот момент я понял, что Весения вновь исчезла, что я – дурак, потому что заснул и вновь упустил её, и что коровы гораздо умнее меня, потому что не хотят ночевать в поле. Пора было гнать стадо домой.

— Где же Ярик?— спросил я у Пёстрой.

Корова посмотрела на меня и замычала, напоминая, что время для прогулок с девками прошло.

— Ярик!— крикнул я.

Тишина. Ушёл с девками в укромное место и забыл обо всём. Я пригнал стадо к селению. Стемнело. Домой Ярик не вернулся. Нужно было рассказать родителям, что Ярика увели чужие девицы. Отец изменился в лице. Выдернул длинную сухую ветку, торчащую из поленницы, сунул её в печь и с горящей выбежал из дома. Я выскочил за ним, но отец грозно велел мне вернуться. Мать за руку отвела меня обратно в комнату. На её измождённом лице я увидел страх.

 

— Что-то случилось, мама?— в ответ молчание. Она отошла к печи и затопила её пожарче. Я взглянул на Алёнку, лелеющую Живулечку на коленях. Сестрица быстро подняла глаза и еле заметно пожала плечами. Я понял, что Алёна тоже ничего не понимает. Сел подле матери, она успокаивающе погладила меня по голове, посмотрела на лица домашних богов, сделанных нашим прадедом, достала из холщового мешочка сушёные травы и бросила в печь. Ночью вернулся отец. Сказал, что Ярик утонул.

Наутро все знали, что несчастье постигло Ярика. Наши с ним отцы были из одного рода. Я хотел помочь с приготовлениями погребального костра, проводить его из явного мира, но родители велели мне оставаться дома. За стадом пошла глядеть наша мать, Живулечку отдали приглядеть жене Большака. Мне строго-настрого запретили выходить даже за дверь. Всё молоко скислось, хлеб загнил, в погребе наши скудные припасы проверять было страшно. Запретили ходить к полю, чтобы не принести беду урожаю. Все коровы с вечера не доились. Мать взяла с собой узелки, топор и огниво – будет лечить стадо. Как же утонул Ярик, какая беда к нам пришла?

Мне нужно найти Весению, всё ли в порядке с её сёстрами?

Алёне разрешили выходить ко двору, следить за курами да к соседям ходить. Мне пришлось просить сестру узнать у болтливых девок Большака, не видел ли кто златовласую красавицу мою. Сам я остался в избе, где боги нашего рода защищали меня, но от кого? Сел к печи, в самое светлое место в доме. В плохой день нельзя было работать над сундуком для приданого сестры – всю будущую жизнь можно испортить. Нечем заняться. Я приоткрыл дверь избы и выглянул во двор. Никого. Даже бабы и девки не ходили дальше двора, даже к реке с бельем, никто не носил воду. Только пёс Большака лаял на кого-то, через всё селение доносился его рёв.

Алёна вернулась вся сморщенная, как будто лягушку проглотила.

— У подружки твоей белые волосы?— нахмурилась она.

— Да.

— Так вот, твоя милая вчера за моим милым миловаться ходила.

— Чего?

— Без роду и без племени, откуда она взялась? Хочет бесстыдством своим жениха богатого да видного заполучить!— сестра топнула маленькой ножкой, тряхнула рыжей головой так, что коса к потолку взлетала, да заревела, что я себя не слышал.

Какое-то новое, странное чувство сжалось в груди, как будто сердце заплакало, и комок застрял в горле. Надо было найти Весению.

— Почему отец мне из дома не велел выходить?— я спросил не своим голосом и поднял глаза на зарёванную сестру. Она, всхлипывая, буркнула:

— Неделя, сказал, проклятая идёт.

— Проклятая? Что-то не слышал я про такую… И что это за проклятье такое, что девкам можно по лесам гулять, а парням по домам надобно сидеть?

— Почём мне знать! – в сердцах крикнула Аленка, – у отца и спроси! Он-то знает!

— Если бы он хотел сказать, сразу бы сказал. Кому же ещё знать, как не тебе!

— Не знаю я, Олесь! Знаю, что скоро Купайло. Что за проклятая неделя идёт – не знаю! Если навии опять пришли, так всем бы дома сидеть велено было, как зимой этой. Так на Радуницу их же поминали! Для меня эта неделя проклятая оттого, что мой Селимир с девками другими милуется!

Сестра плюнула с порога и ушла к подругам, а я остался. Уж если и Алёнка ничего не знает! Весь день я сидел в темноте, да только мысли грустные лезли. Весения стояла перед глазами, дюжины раз мысленно звал её по имени. Знаю, что жених я небогатый, но сила в роде. Дом у нас хороший, а для неё я свой построю, приданого мне её не надо, наживём. Работник я сильный, умелый, к разной работе привыкший. Надо только узнать, где она живёт, и к кому её сердце расположено. Так отчего же парням нельзя из дому выйти?

Ранним вечером вернулось стадо. Отец пришёл в сумерках хмурый и задумчивый. Мать молча накормила нас добрым хлебом и квасом из дома Большака. Алёнка всхлипывала, Живулечка просила молока. Никто не сказал ни слова.

Утро вставало тревожное и туманное. Я так и не смог понять, в чем дело, но чувствовал тайну между нами и родителями. Они общались полувзглядами, обрывками, из которых я не понимал ничего, а Алёна и понимать не хотела. Девкам-то выходить не воспрещалось.

— Дома будь,— хмуро велел отец и дал мне мастерить черенки да кожаные поршни латать.

На следующий день мне вновь велено было остаться дома одному. К полудню в наш дом ворвалась Бажена: лицо красное, да как закричит с порога:

— Олесь! Олесь!

Я обернулся на её вопли:

— Чего кричишь?

— Там Алёнка! Алёнка!— тыча пальцем в реку, вопила Бажена.

— Дальше что?

— Тонет!

Я перескочил порог, не захлопнув двери, помчался к реке. Перед глазами прыгали ухабины дороги, не прихваченные снизу порты опутывали ноги. Взбежал на холм и кубарем скатился под гору к воде. Где сестра? Никаких следов, ни кругов на воде – ничего. Вода гладкая, не шелохнётся. Забежал по пояс, глянул во все стороны – ничего. Слышу, со спины всхлипывает кто-то. В зарослях тростника, напротив меня, сестрица моя сидит, совсем не собираясь тонуть, да только рыдает навзрыд.

— Дура!— крикнул я, побежал к ней и схватил за плечи. На это Алёнка разрыдалась пуще прежнего.

— Любит он её!— сквозь слёзы прокричала сестра, я опешил.

Уливаясь слезами, Алёна уткнулась мне в голое плечо.

— Кто кого любит?

Сестра промычала что-то невнятное. Девки Большака опять ей насплетничали.

— Селемир? Ты, дура, поэтому потопнуть решила? Весения мне люба, но я же топнуть не собираюсь!

— Так не мужское это дело, братец!

— И что же? Сердце-то оно у всех одинаковое!

Алёнка посмотрела на меня так, будто я ей невидаль какую сказал. Так пристально, как в первый раз видит. Перестала всхлипывать, только слёзы выкатились из открытых глаз.

— Олесь, – позвал третий голос. Мы с сестрой мигом обернулись.

У воды на полосе между землёй и рекой стояла она, Весения. Вода за ней искрилась, ослепляя глаза. Я вскочил и только сейчас вспомнил о наготе своей. Сестрица плюнула в её сторону и отвернулась.

— Я не собираюсь уводить у тебя жениха, Алёна. Он тебя любит, – тихо сказала Весения,— а если что, то после Купайлы всё пройдёт.

Вид у неё был печальный, волосы в ряске и тине, платье в мокрых пятнах.

— Что она плетёт, не понимаю, братец?— процедила сквозь зубы сестра, не оборачиваясь.

— Я говорю, что любит он тебя.

— Да ты, как я посмотрю, умница да благодетельница наша! Спасибо, утешила! Да вот только моего Селемира заморочила и брата моего замучила! Посмотри на него, что творишь, окаянная!— Алёнка вскочила на свои маленькие прыткие ножки. Подол подоткнула да на Весению пошла. Возлюбленная моя отпрыгнула от неё подальше в воду, в тень ив.

— Что ты за девка? Сердце-то у тебя есть?

— Осталось у меня сердце, оттого и не знаю, что делать!— крикнула Весения, отступая в зелёную воду.

— Что случилось с Яриком?— не выдержал я.

Весения молчала, поглядывала на мою сестру. Алёнкины огненные волосы горели на полуденном солнце. Щёки в веснушках раскраснелись, она вся была полна силы – маленькая, худенькая, юркая. Весения сливалась с речными тенями и тиной.

— Алёна, подожди меня на берегу, — попросил я.

— Смотри, космы твои выдеру, — пригрозила ей сестра и, нахмурившись, отступила.

Я зашёл в воду за моей неведомой.

— Ярика увели мои сёстры. Он был у них… а потом утонул.

— Что же его погубило?

Она молчала.

— Всем парням из дому выходить запрещено, — добавил я.

— Я знаю, это правильно,— Весения помолчала и добавила,— вам совсем ничего не рассказывали?

— Отец только сказал, что неделя проклятая.

— Можно и так сказать.

— Я тосковал без тебя, сердце изнылось,— робко прошептал.

— Ничего. После Купайлы пройдёт.

— Это за всю жизнь не пройдёт.

Весения прижалась ко мне. Я вновь почувствовал её медовый запах. Всем телом ощутил прохладное объятие, кожу щекотали длинные пшеничные волосы, сердце колотилось, как бешеное.

— Селемира и тебя не увлекут мои сёстры, как они увлекли Ярика. Того, кого выбрала одна, уже не сможет увлечь другая. Я спасла его от моих сестёр, он жених твоей. Наши поцелуи пробуждают телесный огонь, это не любовь, всё пройдёт.

— Да кто вы такие?!— не выдержал я.

— Ты не найдёшь нас среди людей после Купайлы, — медленно произнесла Весения и шагнула глубже в реку,— нам больше не надо видеться, не игры это, Олесь.

С этими словами она упала в воду и исчезла. Я шагнул за ней, но её не было видно. Она уплыла, как уплыла в день нашей встречи.

— Ты не найдёшь нас среди людей после Купайлы,— повторил я за ней, глядя в воду.

Когда мы с сестрой возвращались к дому, оба опечалены каждый своим, отец и мать бежали нам навстречу, а позади их шла Бажена.

— Алёна! – крикнула Бажена,— жива!

— С чего бы ей помереть?— громко спросил я, как ни в чём не бывало.

Мать задохнулась и остановилась на тропке, отец дошёл до нас и сказал, обращаясь ко мне:

— Кто тебе из дома выйти разрешил?

— Алёна, сказали, в беде,— коротко и тихо ответил я.

— Она девка, а тебе род наш продолжать.

Алёна взглянула на него, не сказала ни слова, пошла вперёд.

— Мне что-то грозит? — спросил я отца.

— Отойдем подальше, не будем этим разговором очернять добрые дворы. Нельзя поминать их лишний раз, а то придут. Да больше нельзя откладывать. Эти про́клятые уже окружили всё поселение. Беда.

Не всё для ушей людских подходит. Не всё говорить нужно. Бывает на свете любовь несчастная, а бывает любовь невыносимая. Парни от неё нанимаются в дружины, в земли дальние, а девки руки на себя накладывают. И если парни погибают, то получают потом по заслугам: кто в обратный мир попадает, а кто на небо, а вот девицам-утопленницам нет места на седьмом небе, и среди живых тоже нет. Вот и застревают они в нашем мире, но не живут уже, а превращаются в тени. Выходят они к людям да мстят всем парням молодым за свою любовь прошлую.

Так отец сказал. А ещё добавил, что давно не было их в наших краях. Люди много лет назад огнём и заговорами прогнали их за селение, а теперь они опять появились. Всё селение старалось забыть этих проклятых, хранили тайну в молчании, надеялись, коли не поминать их вслух, так они исчезнут. Да, видно, время их всё-таки пришло.

Выходит, они утопили Ярика. А Весения не девица вовсе…,злой дух. Всё, что она умеет – силы воды в ней творят, вот и ответ. От этого и самому утопиться захотелось.

 

 

***

Как только Заря расстелила свой алый плат, я очнулся после мучительной ночи. Мне снилось, что я ищу в сумерках Ярика и Весению, но вижу только их бесплотные тени. Вскочил мокрый, вышел на крыльцо посмотреть, как светлеет вокруг да очиститься от тяжести на сердце первыми лучами, что прогоняют ночной морок. Отец уходил рано, возвращался поздно. Матери тоже в доме не было. На дворе сидела Алёна, корову ходила доить, которую мать вылечила.

— Что Селемир? — спросил я у сестры. Она поймала меня цепкими глазищами.

—Ничего. Говорит, напраслину навели.

— А ты с кулаками?— усмехнулся.

— Какими кулаками? Это я разве что с тобой. Так ведь я ничего от него не жду, какой есть, — она вздохнула, — да я верю ему. Целоваться, говорит, полезла, да разве это любовь? Вот он дом нам строит, а то, говорит, у него семья уж больно большая. Я со своим упрямством разве с ними уживусь? Селемирэто знает, всё знает, а любит меня, — она посмотрела вдаль, на теплеющее небо. Лицо у Алёны светлеет, когда о женихе говорит. Вроде дитё ещё, а при нём, что расцветает да степенится, куда только её спесь девается?

— Ты-то чего хмурной какой?

— Водяной мне нужен, — неожиданно буркнул я. Не верю я, что она – зло. Русалка. Хочу сам всё узнать.

Алёна вытаращилась на меня:

— Эге, братец, — удивилась она, — и на кой он тебе? Смотри, пока сундук мой не доделаешь, топиться не дам!

— Чего ты мелешь? — негодование поднялось изнутри, — я тоже жениться хочу!

Слова сами выскочили изо рта. Алёна вытаращила на меня глазищи да захихикала, что веснушки на лице заплясали.

— На ком это, братец?

Я ничего не ответил.

— Ну уж если ты жениться удумал, тут и впрямь без его помощи не обойтись!

Я обиженно глянул на неё, но смолчал.

— Ну так в ночь Купайлы женихаться и иди. Самое время,— отмахнулась она. Не верит.

— Нет у меня времени! Недоброе что-то творится, боюсь не успею, — проскользнувшая в моих словах печаль остановила веселье сестры. Маленькое рыжее личико стало серьёзным.

— Что, знаешь о нём страшилки? – я старательно улыбнулся, чтоб приободриться.

Сестра поднялась с молоком, занесла его и вернулась. Подобрала подол, села подле меня, расставив ноги, как взрослая, шепнула:

— Как хозяина рек тебе найти – не знаю, а вот хозяина лесов – попробовать можно. А они уж между собой, наверное, знакомы.

— Это Лешего, что ли?

— А ты, я посмотрю, ни того, ни другого не боишься? – она нахмурилась, – хозяев нельзя попусту называть, беду накличешь.

— Хуже уже не сделаю.

Она вцепилась в меня глазами, думала, наверное, стоит говорить или нет.

— Знаю, что коли ты чего задумал, то сделаешь с моей помощью или без,— я кивнул, сестра была права. Алёнка ухватилась острыми пальцами за воротник рубашки и зашептала быстро в самое ухо:

— Всё, что знаю. Назови его дедом. Названный родственником, он не станет тебе вредить. Дедко Вольный – это ему понравится, запомнил? Ты не сможешь увидеть его, и никто не сможет, коли он сам не покажется. Если разгневается он – ветер неистовый задует. Куда этот ветер дует, туда он и идёт. Он – хозяин, пастух всех лесных животных. Ты тоже пастух. Зайди в чащу поглубже да прочь иди от того места, где наши дрова заготавливают, позови его, он и придёт. Не разгневай его, а если разгневаешь, не показывай страха, а то пропадёшь. Никто не знает, что у него на уме, опасно это, может плохо выйти.

Дрожь пробежала у меня под рубашкой.

— Ничего со мной не случится, Алёна.

Сестра отпрянула, очертила себя и меня громовым знаменем. Заморгала глазищами, сама своих слов напугалась. Вбежала в дом и выскочила с мешочком в руках.

— Вот. За пояс заткни. Это материно. Плакун-трава. Отгонит его, коли раздумаешь.

Я кивнул, сжал мешочек, внутри сухая трава захрустела: не приучен я верить в заговоры бабьи, да сейчас во всё поверить готов. Небесный огонь, поднимаясь, разогнал утренний туман, при нём не страшно. Вернулся в дом, посмотрел на деревянные лица богов. Спрошу тихо у Лешего, как мне Весению найти, поблагодарю да уйду. Захлопнулась дверь, выпустив меня, защита родного дома осталась за спиной. Ух, отец разозлится, но из рода же не выгонит. Роса замочила мои порты по колено, зябко стало. Неужто дурное меня в лесу поджидает? А вот и сам лес. Тёмный. Утренний свет ещё как следует не добрался до него. Дремучий, высокий. Чего же боюсь, в самом деле? Лешего или потерять навсегда Весению?

Я вдохнул, выдохнул и пошёл. Страшно только первый шаг сделать, а дальше ноги как будто сами несут. Идёшь себе да идёшь. Сколько раз я в лес ходил? Да за одно лето полсотни, не меньше. И сестрица моя не меньше – по ягоды да по грибы. Заканчивались заливные луга вокруг нашего селения, обступал их лес. Высокий и светлый в ясную зеницу лета, да темный и непроглядный в грудень.

Золотисто-бурые бугристые стволы с чёрными сучками, малахитовой головой и коряжистыми ветками с длинными сухими пальцами встретили меня на пороге. Знакомый душистый запах теплой хвои дохнул в лицо. Лес поднимался и спускался, прыгая по холмам, а заросшие овраги ещё хранили следы влажного ночного тумана. Тени от сосновых лап путались с солнечными бликами на ковре из веточек, травы да иголочек. Земляничка кое-где сквозь траву проглядывает и цветочки-глазки белые, сестрица моя уж больно их любит. В прогалинах, залитых солнцем, зацветала малина, из густых колючих зарослей пищали маленькие птички в круглых гнёздышках. Тут и там сквозь зеленый подлесок пробивались сиреневые колокольчики. Голову вверх поднимаешь: кроны мохнатые сплетаются в вышине, кивают. Длинные тонкие стволы молодых сосен сплетались куполом в высоком небе. Птички по ветвям скачут, навстречу дню песни поют.

В утренней синеве лес, словно стены дома с большими сенями – идёшь, идёшь, а до комнаты не дойти. Лес наполнялся звуками: голосами птиц, вздохами ветра в вершинах, шелестом подлеска, стуком падающих шишек. И у этого дома есть хозяин. Лесной царь.

Безмолвные великаны-сосны с бурым телом и зелёной головой, покачивающейся в такт ветру, непокорные самой Морене. Гиганты, знакомые с самим Перуном и его небесными стадами, увенчанные золотом небесного огня. Под их опекой распускаются цветы и наливаются ягоды. С их ветвей птицы встречают новый день. Великие и карающие леса. Стоит замешкаться в дождь, и ты навсегда останешься в сердце чащи. А что там с тобой случится – один Хозяин и ведает.

Я поднялся на лесистый холм, чтобы оглядеться вокруг. Сколько ещё идти и куда? И как понять, где сейчас Леший? Лес густой, непроглядный. Сосна да тополь рядом со мной. Сосна – дерево доброе, а эта толстая, пушистая, на холме света вдоволь хватает, вот ветки нижние и не сбросила, так и торчат в разные стороны. Вспомнив об Алёнке, я вынул пирожок из-за пазухи. Положил, а мешочек с плакун-травой сжал под одеждой в кулак и отпустил. Вскарабкался по ней к макушке – во все стороны сосны могучие синеют в дымке.

—Дедко Вольный, – прошептал я сквозь страх, сам не веря, что откликнется он.

Тишина. Лес могучий да сонный не шелохнётся, безответный, будто глухой дед.

—Дедко Вольный, приди на разговор! — крикнул я.

Бесполезно. Не слышит. Нет его или идти не хочет, не видит. Не видит! Вот оно что. Алёнка сберегла. Я вытащил мешочек охранительный. Пропаду, так пропаду. У всех свой срок. Ярику уже не ходить по лугам, не насвистывать песенки и с девками не миловаться. Так и мне не любоваться светом дня без неё, среди прочих девок только её лицо и ищу. Размахнулся и швырнул с вершины под холм в густые кусты материн оберег. Бери меня, Леший.

— Э-эй! Лесной царь! Хозяин, я здесь!

Эхо подхватило мой дерзкий призыв да раскатило по далям лесным. Если тут и спал кто, то больше не спит. Чаща вдали всколыхнулась, словно вздыбился лес. Потемнел, макушки вдали склонились, как волны задрожали. Ветер налетел, гул раскатился по лесу. Вспорхнули, закричали да запищали встревоженные птицы. Прогнать меня хочет? Тут я не выдержал:

—Ле-ший! Хозяин ле-са! Дело у меня к тебе! Доколи не ответишь, не уйдуу! – во всё горло закричал я.

Идуу, иду, иду, – раскатилось эхом на весь лесной простор.

Страх меня прошиб, словно льдом сковал. Заскрипели сосны вдали, словно половицы в доме под шагом хозяина, да приближался скрип. Вспомнил я слова сестры: куда ветер дует, туда Леший и идёт. А ветер в самое лицо хлыщет. Лес под холмом очертания поменял или от страха морок? Будто великан высокий, как лес, в тени сосен из синей дали выглянул да в чаще исчез. На мгновение руки отпустил да упал на землю. Схватился за ствол широкого коряжистого тополя, чтоб от страха не упасть. Всю храбрость собрал, кулаки сжал.

— Хозяин лесной! Ты здесь?

Здесь, здесь, здесь,— отозвалось эхо.

Застыл ветер, поник. Деревья вытянулись. Птицы с веток разом на меня повернулись, смотрят, не чирикают. Тишина, аж стук своего сердца слышу. Куница мохнатая замерла на сучке, ушки насторожив, муравьи застыли в траве, да и трава сама не шелохнётся. Из каждого цветочка Леший на меня смотрит.

—Прости меня, дедко Вольный, что потревожил тебя, прости, помоги да не наказывай!

Сказывай, сказывай, сказывай, — вторило эхо.

—Хочу знать, где русалки живут?

Молчит Леший. Смотрит.

—Подскажи. Хочу найти их прежде, чем наступит ночь!

Прочь, прочь, прочь — крикнуло эхо.

Над головой что-то шевельнулось. Смотрю, а из дупла в тополе, из самой темноты два жёлтых глаза смотрят. Я так и отпрянул, да запнулся о корень и упал на спину.

—Хозяин, подскажи, не погуби. Жизни мне без неё нет.

Нет, нет, нет, — вздохнул Леший. Моргнули жёлтые глаза.

—Водяного где мне отыскать? Я у него попрошу. Она мне нужна.

— Жена, жена, она.

Я опешил. Кто? Лес сказал «жена», не может такого быть! Чья? Водяного?

—Да хоть и жена, весь мир мне без неё плох!

Мох, мох, мох.

—Мох? подскочил я, — какой мох? В какой стороне их дом?

В том, в том, в том.

—Что? — я поднялся и вытянулся, чтоб заглянуть в дупло. Филин ухнул и закрыл жёлтые глаза, ослепленный светом дня. Зашелестели птичьи крылья, куница спрыгнула на ствол, муравьи ухватили большого сухого жука. Ушёл Леший.

Я поднялся на ноги, поклонился дуплу. Леший ясно сказал – мох. Отыскал мох с дурной стороны на деревьях: мать говорила, что в той стороне, где мох – сама Морана, поэтому на ту сторону не спят, не едят и не строят домов, только навстречу Заре. Медленно на ослабших ногах поплёлся, куда мох указывал. Весения – жена речного Хозяина? А остальные сёстры тоже жёны ему? Так разве отпустит её? А она разве захочет уйти? Вообще, уйти она может? Невидящими глазами смотрел вперед на мелькающие перед глазами стволы, стараясь не сворачивать.

Небесный огонь спускался к краю земли. Лес стал реже, деревья меньше и всё коряжистые. Запахло гнилью. «Ки-ки! Ки-ки!», — послышалось впереди. Сердце упало, и дух перехватило. Кто это кричит? Грязь захлюпала под ногами, осока опутала лодыжки. Отыскал ногой кочку да наступил, она хлюпнула и вмялась под ногой, образуя ложбинку с водой, и опять это птичье «ки-ки!» Глянул вперёд на зыблющуюся трясину – это гиблое болото. Рассказывали у нас в селении о том, что есть в чаще леса такое болото непроходимое, погибает там всякий, кто на другую сторону перейти хочет.

За мной был лес, впереди на семьдесят аршин болото. Как же быть? Я сделал шаг навстречу болоту. Земля булькнула, но выдержала меня. Ветер подул из леса, затрепетали маленькие кустики посреди болота. Пригляделся и увидел среди темной зелени болота бледно-розовые колокольчики брусники. Осторожно, боясь оступиться, пошёл вперёд. Кустики вздрагивали впереди, будто кивали. Под кочками тёмная вода, покрытая ряской, мелкими веточками и усыпанная поникшей травой, пузырилась. Так просто и не разглядишь сквозь зелень эту гиблую топь, только запах стоит прогнивший. Сколько душ затянула эта трясина. Я напряг глаза, чтобы не упустить твердую землю, и тут большая кочка в середине болота поплыла в сторону. Зеленая вода дрогнула, пропуская её. Моё сердце провалилось куда-то в ледяную глубину, я замер от страха. «Ки-ки! Ки-ки!» – разлетелось по болоту. Лес вдали призывно зашумел. Кочка вновь дрогнула, я пристально наблюдал за ней, и мне стало казаться, что это не кочка, а силуэт маленькой скрюченной женщины, покрытый мхом, осокой и болотными цветами. От ужаса я пригнулся к земле, чтобы скрыться в осоке, но потерял равновесие и покачнулся на вершине кочки. Нога соскользнула на мокрой траве и хлюпнула в жижу. «Ки-ки! Ки-ки!» Я дернул ногу, побежал прочь через болото, трясина громко хлюпала, затягивая мои следы гнилой водой. Впереди сосны расставили тысячи покачивающихся рук. Я вбежал в лес, и тропинка, оставленная мною через топь, тут же сомкнулась за спиной.

Я упал под ноги сосен на бурые шишки и сухие иголки. Ещё немного. Увижу её или её сестёр и самого Водяного, уж не страшнее он Лешего. Хотя кто его знает. Я пошёл, куда мох показывал. Небесный огонь поворачивал за горизонт, когда я, грязный и исцарапанный, добрался до неё. Я понял сразу, что пришёл, куда нужно. Как чудо, сквозь сосны заблестела на солнце стоячая вода, я побежал во весь дух. Сердце радостно вздрогнуло в ожидании встречи, я выбежал на высокий склон к воде, впился глазами в раскрывшийся передо мной край да вдохнул свежий запах воды. На мгновение мне показалось, что это туман ползёт в предвечерний час, но тут же понял, что горько ошибся.

По берегам небольшого озера поднимался дым. Я стоял на вершине, а подо мной, взмахивая огненно-алыми вениками, бежали мужики. Я сразу заприметил среди них отца. Он волок по земле большой холщовый мешок, каких много лежит у матери в хлеву. Рядом с ним спиной ко мне стоял другой мужик с длинной горящей веткой. Я не понимал, что происходит. Что горит? Тут раздался звон, подобный удару грома. Внутри всё вздрогнуло и затрепетало. Я вгляделся сквозь дым. По берегу лежали вязанки сухой полыни, они были с полчеловека. Тут сквозь синь вспыхнул в ладонях отца Ярика огонь, высветив его грозное лицо среди прочих мужиков. Он поджигал вязанки одну за другой, горький дым заволок всё озерцо. Остальные мужики безмолвно шли вдоль берега в густеющей дымке, скидывали со спин вязанки полыни и ставили их вокруг всего озера. Вновь раздался звон, от которого заболели уши. Сквозь дым что-то блеснуло в руках Большака, словно молния в грозовой мгле. Это было медное блюдо размером с коровью голову. Мать рассказывала мне про него, но я сам его никогда не видел. Богатство нашего поселения.

Тут я всё понял. Они их прогоняли. Вернее сказать – изгоняли.

Я не видел ни одной девицы, тем более, Хозяина воды. Неужели ушли? Я хотел выбежать, закричать на мужиков, выдернуть из рук соседа огненную палку, опрокинуть медное блюдо Большака, да сдюжу ли? От злобы и бессилия у меня дрожали пальцы, да тут произошло ещё кое-что. Отец Ярика, выругавшись, швырнул горящий веник в воду, от него задымил и тут же с треском вспыхнул сухой тростник. Огонь вскинул пальцы вверх и перепрыгнул глубже в заросли, всколыхнул берег. Мужики отпрянули, покидали вязанки. Большак вновь стукнул своим молотом в медный блин. Всё полыхало. Я побежал сквозь дым вниз. Не знал, чего ждать, но сверху ничего не было видно из-за густого дыма и спускающихся сумерек. Я подбежал с краю, чтоб не столкнуться с мужиками и отцом. Синька и дым ели глаза.

— Весения, — прошептал я у кромки воды.

Раздался только шелест огня да шаги мужиков вдали. Никто мне не ответил. Тут откуда-то сверху свист что есть мочи. Только Большак так умеет. Значит, мужики уже взобрались на холм. Звон будто подхватили невидимые силы, он облетел всю реку, забрался в камыш, облетел каждую иву.

—Убирайтесь, про́клятые! — грудной голос Большака.

Небесный огонь упал за лес. Дым вздрогнул, гладь воды колыхнулась, словно вздохнул кто. Если есть здесь кто-то, то он решил ответить. Пора уносить ноги. Но я не успел.

Вода забурлила, как в котле, и тут же покрылась туманом. Легкими нитями, словно пальцами, он опутал створы прибрежных сосен и поднялся. Я побежал прочь, но тут же обнаружил, что стою в воде. Озеро вышло из берегов и продолжало наступать на землю. Я не видел ничего дальше вытянутой руки, но слышал нарастающее бурление вспененной воды. Хозяин озера вздыбил воду, волна распахнулась над горящим тростником и обрушилась вниз, топя огонь и забирая с собой в озеро палки, горелые стебли, мешок моего отца и меня.

Тело пронзил холод воды, озеро сомкнулось надо мной, унося меня и тысячи пузырьков изо рта вниз, во тьму, на дно. Я отталкивался руками и ногами, стараясь всплыть, но щиколотку обвило что-то слизкое и тугое. Теряясь, где небо, а где дно, я схватился руками за ногу и понял, что лодыжку держат не водоросли, не коряга – это был кто-то живой, и он тащил меня на дно. Я вцепился в него ногтями, стараясь освободить ногу, но мои пальцы соскальзывали с сомовьей кожи. Это конец?

— Весения, — силился крикнуть я, но открыл рот и заглотил воду. В глазах было темно, я потерял все силы и весь воздух в этом отчаянном крике. Я умру здесь, в её озере. А может, и не в её вовсе…

Тут волной меня вынесло на поверхность, а сомовье щупальце исчезло. Вода сама вытекла из моего рта и носа. Я ошалело глотал воздух. Я был в самой середине озера, а над ним в том месте, где мужики жгли полынь, поднималась чёрная туча. Туча эта росла на глазах и стала походить на старика с длинной бородищей, большим животом, тонкими руками и ногами, стоящими в озере. Начал грести к берегу, я боялся, что туча накроет отца и мужиков. Вода расступалась и несла меня сама, словно пушинку на ветру, к берегу. Я не видел возлюбленную мою, но чувствовал, что она рядом, она была самой водой. Тем временем тонкие ноги тучи оторвались от воды, она начала подбираться к лесу, и всё её пухлое тело норовило вот-вот обрушиться, извергая воду, которая, как язык, заглотит всех обидчиков в озеро. Туча вздыбила живот, двинулась в лес, но острые сухие ветки сосен протыкали её со всех сторон и отрезали клочки. Туча двинулась дальше, но деревья делили и кромсали её на части, и когда туча добралась до вершины холма, на котором уже победно стояли мои селяне, от неё остались клочки тумана, который вздохнул над лесом и исчез.

Вода вытолкнула меня на берег, я встал на ноги, всё ещё ища глазами знакомый силуэт. Но Весения не вышла. Она спасла меня от Водяного, от верной гибели. Я понял, что нужно подниматься на холм к отцу, мне ночью одному из леса не выбраться.

Колени дрожали, одёжа облепила тело, с волос текло по шее, я сжимал и разжимал мокрые кулаки. Как быть? Медленно пошёл в гору к отцу, не оставаться же здесь – темно, хоть глаз коли, и звёзд не видно. Запнулся босой ногой о корень, только тогда и понял, что поршни мои остались в озере у сома. Приготовился к удару о землю. Тут тонкие и цепкие ручки схватили меня со спины за грудь и удержали, не дали упасть. Она! Я схватил руку и обернулся в ночь, стараясь увидеть её лицо под куполом лесных вершин и беззвёздного неба.

— Весения.

Она дернула руку и оттолкнулась от меня. Не потеряю её снова! Ухватил её свободной рукой за спину, что есть мочи, лишь бы не переломить. Да куда там. Была бы девкой, точно не вырвалась, только она не девка, вода. Выскользнула.

— Стой! — отчаянно крикнул я и бросился за ней. Тьма вокруг. Вдруг сверху донеслось:

— Кто здесь?

Большак меня услышал.

— Не уйду. Пропаду, а не уйду, — сказал я тихо темноте.

И темнота ответила мне её голосом.

— Иди, Олесь.

— Где ты? Я ничего не вижу.

— Уходи.

Пошёл на голос, стараясь обходить сосны. Почувствовал прохладу рядом.

— Вы разозлили его. Ты не вернёшься, если не уйдёшь сейчас.

— С тобой останусь?

— Нет. Он замучает тебя до смерти.

— А потом?

— Потом ничего.

Я замолчал.

— Иди к отцу, Олесь.

Она ушла вниз, к озеру, забирая с собой прохладу. И все мои мысли.

Я взбежал на холм, там стояли наши мужики, их факелы отгоняли тьму. Остановился на границе леса и лысой макушки холма.

— Там кто-то есть, — сказал отец Ярика, заприметив движение и указывая на меня факелом.

Мужики зашевелились.

— Это я, Олесь, — двинулся к открытому месту, оставляя за собой мокрые следы босых ног, озеро и Весению.

— Сын? — позвал меня отец, вглядываясь в темноту.

— Подожди, Богдан, это, может, не он вовсе, – предостерёг его Большак, – выходи к огню!

Послушно вышел на середину поляны. Мужики с факелами двинулись ко мне. Обвели меня огнем, который ущипнул за щёку. Но этого было недостаточно. Я осенил себя громовым знамением. Тут Большак поверил мне.

— Как ты здесь оказался, Олесь?

Вот уж вопрос хороший.

— За вами держался. Помочь хотел.

— На коне?

Так они ещё и на конях. Да где же они их оставили? Большак приблизился ко мне и долго смотрел в глаза, как будто искал там чего-то или кого-то.

— Я по следам шёл. Пешим.

— Это он, Богдан. Со своим сыном сам разбирайся, — сказав это, дед Казимир и мужики стали спускаться с холма в противоположную от озера сторону. Отец глянул на меня и ничего не сказал.

Я поплёлся следом за ними. Внизу, у подножья холма, были привязаны шесть жеребцов. Отец посадил меня сзади себя на нашего Бурого, и мы поскакали сквозь лес. Отец гнал Бурого молча, позади остальных. Я знал, что ему стыдно за такого сына: ослушался, обманул и не сознался, зачем на самом деле на озеро пришёл. А что я скажу? В русалку влюблён? Так меня на цепь и под замок, а мать злых духов вытравливать будет. Так мы и скакали молча. Лес поредел, показался луг. Прошли вдоль тонкой речушки, она журчала у самых копыт наших коней. В темноте плохо различал места, но понял, что они совсем другой дорогой к озеру добирались, не той, что я. Потом на просторе я различил нашу изгибистую Свиязь. Запахло теплом печного дыма. Вот и дом.

Мать таким не пустит, не признает. Когда подошёл к нашему дому, понял, почувствовал – не спят. Как бы меня таким сам дед-Домовой не прогнал. Я стащил рубаху, почерневшую, да только собрался за тын зайти, как дверь дома распахнулась. На пороге стояла мать. Алёну и Живулечку она спрятала, чтоб дух злой их не испортил. Злой дух, то есть я.

Мать молчала. Я ушёл из дома поутру не спросясь, молча.

— Я Олесь. Сын ваш, — нехотя пробормотал я.

Не шелохнулась, ждала, пустит ли нас с отцом Дворовый. Сначала зашёл отец и завел Бурого, потом оглянулся на меня, будто не верил, зайду ли. Я, глядя то на мать, то на отца, зашёл за тын. Пустил, признал, значит.

Мать вознесла руки с сухой травой, очертив что-то в воздухе. Потом проверила мой пояс на рубахе, который когда-то сама мне сделала. Уж ни за что злому духу его не носить. И тут, наконец, заговорила:

— Где ты был?

— В лес ходил.

Отец плюнул.

— Снимай всё да омойся. Таким в дом не пущу.

Поняв, что опасность миновала, ловкая сестрица тут же выскочила во двор с ушатом воды. Подслушивала, затаясь.

— Отдыхай, мама, я полью.

Мать зашла в дом, отец остался во дворе.

— Ну что? — прошептала Алёнка, запрыгнув на колоду, чтобы быть повыше.

— Цел, видел его. Нашёл, что искал.

Охнула и обдала меня водицей.

— Каков он?

— Большой, как лес, и маленький, как травинка.

Сестрица заморгала глазищами. Очертила нас громовым знаменем и прошипела:

— Мать плакала по тебе, а отец с мужиками ходил морить духов. Как ты из дому ушёл, поискали, да не нашли, думали, что и тебя загубили. Я не выдала.

— Живой я, — сквозь зубы прорычал.

— Вижу я, какой ты живой! Она всю жизнь из тебя выпила, глаза впали!

— Не поймешь.

— Да уж куда мне! — всплеснула сестрица руками, — любовь, так она теплом по нутру разливается. А ты посинел весь!

Я ничего не сказал, молчал. Алёнка схватила грязную одёжу и убежала в дом. Пока я обтирался и сушился, ко мне подошёл отец. Серые глаза были темны, на переносице полоса пролегла, руки на груди скрещены. Пора расплачиваться за своё самовольство.

— Как ослушаться воле отца посмел?

— Прости.

— Рассказывай, как до Беленичного озера добрался, отчего не загубили тебя леса на русальей неделе?

Так вот как оно называется, озеро это. Отец будто не рад был, что я живым вернулся.

— Её Весенией зовут, – сказал я прямо.

Он вздрогнул.

— Русалку?

Устал я врать да увертываться. Коли прогонит меня, так тому и быть. Ничему уже не быть, как прежде. Я не прежний, и жизнь моя прежней не станет. Посмотрел прямо в глаза отца:

 

— Русалку.

***

Я ходил с пустотой внутри. Всё думал и ждал. Отец не сказал никому о нашем с ним разговоре, примирился, как висельник, со своей судьбой. Что будет, то будет. Наступило утро Купайлы. Мать ушла собирать росу и травы, Алёнка вся в бусинках и ленточках убежала к подружкам хвалиться. Молодые не усидят по домам. Всем селением самую красивую девку сегодня выбирать будут. Наряжать берёзку, петь песни, омываться, поджигать колесо, в костре сжигать болезни, в любви клясться, вместе через костры прыгать.

Моя самая красивая была злым духом.

Я вышел на крыльцо: леса синели вдали, наклоняя головы под дыханием хозяина, река темнела под холмом, покрытая утренней дымкой, уберегающей её жителей на дне.

— Водяной сегодня именинник, – не глядя на меня, произнёс отец.

Я не ответил. Он вздохнул, выдыхая пар в сереющее утро.

— Как про Беленичное озеро узнал? – он повернулся ко мне. Я удивился сожалению в его глазах. Он замолк, ждал моего ответа.

— У Лешего спросил, — глядя перед собой, ответил я. Мне показалось, что отец вздрогнул.

— Они сегодня придут. Озеро их в нашу матерь Свиязь-реку впадало раньше ниже по её течению. Заливом было, да пересохло. Засыпали, отрезали. Мы с рождения про них знали, они ведь приходили, когда и я молодой был. Помнится, они тогда молодую жену сына Большака прежнего забрали, Лучезару. Кто говорил, это она от любви к другому в реку бросилась, другие поговаривали – русалки уволокли. Красивая была очень, — он вздохнул, помолчал и задумался, глядя в землю, — Свиязь не приняла, да и люди не приняли. Выгнали. Да недалеко.

Отец глянул на меня:

— Ты что отрезанный ломоть теперь, — его голос дрогнул.

Я молчал.

— Припугнули мы их. Одна ночь осталась у них, последняя. Да парней сегодня разве удержишь по домам. Да и за что им за дверями-то сидеть в такую ночь. Ослабели проклятые, костры жгите, это прогонит их. В воду не лезь – утащат.

Последняя ночь. Всё внутри звенело от ожидания, звенело в такт пробуждающему утру, которое ждало вот-вот явить этот праздник, восторг природы. Сегодня самый сильный день в году. В одну ночь пробуждаются все животворящие силы на земле. День, когда земля, огонь, вода, небо раскрываются перед нами, людьми, во всей своей мощи. Целебные и злые травы наливаются силой земли; огонь сжигает болезни и беды, вещи, накопившие зло, и предрекает судьбу: любовь или одиночество; вода лечит росой даже самые глубокие болезни, но и топит нещадно в своей глубине забравшихся в омут; небо забрасывает на предельную высоту божественную колесницу, а та светит так последний раз в году, поворачивая на зиму. 

 

 

Конец отрывка

Comments: 0