Евгений Никишин

Евгений Никишин

29 лет

г. Ульяновск

ОГБУ  «Государственный архив Ульяновской области» (ведущий архивист).

Бог научился молчать

Две недели прошло как бог перестал с ними выходить на связь. Локаторы фиксировали ничего. Шкала эквалайзера была пряма как школьный коридор. Галактическая тишина раздавалась в динамиках. Лица экспедиционной группы почернели, мрак навис над ними и обречённость.

Главный инженер и начальник группы Лазберг по этому поводу закрылся в своём кабинете – и никто не мог знать, чем он там занимается. Таким образом, он показал всем свою слабость.

Шестидесятилетний врач и алкаш по совместительству Винокур только сказал:

– Дело швах! Теперь нам точно ноги вырвут! Эх, вся эта эпичность сваренного яйца не стоила!.. А хотите, анекдот расскажу?..

Винокур любил рассказывать старые анекдоты времён советского строя.

– Ты когда-нибудь закроешь свой хавальник?! Вместе со своими анекдотами!! – свирепо ответил ему инженер-связист Вольнов. Он тем временем помогал кухарке Нине чистить картошку на ужин.

– Да пошёл ты со своими анекдотами, – поддержала она Вольнова.

Винокур не огорчился и не обиделся даже. Он лишь миролюбиво пожал плечами.

А Вольнов отрапортовал в сердцах:

– Начальство прилетит! Опять будут в морду бить! Тебя ведь не тронут, кому ты, алконавт дряхлый, сдался! А вот мне дадут по соплям!

Винокур повесил голову.

Вмешалась Нина:

– А ежли не вызывать начальство, а?! На кой ляд баня покатилась?!

– Да я бы с радостью, Нинон! – ответил Вольнов, положив руку на сердце. – Да Лазберг, идиот, в честного всегда играет! Возьмёт, доложит!

– А давай ему тёмную устроим! – предложил Винокур.

– Себе тёмную устрой! – прорычал Вольнов, а потом тяжело вздохнул: – Прилетят! Вот увидите! Не сегодня, завтра точно прилетят! Как пить дать!

– Ну, я тогда пойду нажрусь! Мне в этом мире больше делать нечего! – признался Винокур и слез со стола.

Он пришёл в свою каюту, уселся на свою шконку, затаился, смотрел себе на ноги, а потом выпростал из-под подушки флягу. Болтанул её – заплескалось там, и он почувствовал, как разверзлись его уста в счастливой улыбке. Болтанул ещё раз – заплескалось, он от счастья аж плечами передёрнул, как будто зазнобило. Винокур отвинтил крышку, притронулся губами к горлышку и резко влил в рот порцию самогона, который здесь-то и приготовил. И тут он пожелтел, самогон едва не вылетел из его рта. Он стал давиться им и рыгать. Эх, давно практики не было! Работа увлекла его, поэтому недостаточно было времени, чтобы выпить. Ну а коль работа застопорилась, чего же не усугубить! В глотке потеплело, и в грудной клетке потеплело. Но противный привкус остался. Второй глоток, а за ним третий подняли ему настроение. Винокур встал со шконки и переместился к круглому иллюминатору. На горизонте пламенел марсианский закат.

 

– Ввсё! Я отпправил им отччёт! Ммои рруки ччисты, а ддуша треппещет! – заявил Вольнову Лазберг, при этом не открыв сотруднику дверь.

По тону голоса было слышно, что он лыка не вязал.

– Ты мудак, что ль?! Нас же уволят всех! – завопил Вольнов и давай остервенело лупцевать кулаком дверь.

– А ппофиг!

– Ну и мудак же ты, Лазберг!

За дверью раздалось лошадиное истеричное ржание. Вольнов обречённо выдохнул, опустился на корточки и едва не прослезился.

– Какие же вы все мудаки! – огорчённо произнёс он.

– Нничего нне ззнаю!.. О продделанной… кхакх!.. о продделанной рработе ттолько доккладывать надда!.. – заявил Лазберг и заржал.

– Может быть, он и вышел с нами на связь. Надо было только подождать.

– Неччего жддать!.. Ббога ннет… Его не сущществует!..

 

Матерясь на чём свет стоит, Вольнов влез в скафандр, при помощи пульта открыл шлюз и вышел наружу. На его солнцезащитном забрале отражались локационная подстанция и скалистые чёрные горы. Оранжевое марсианское небо висело над одиноко бредущим человеком.

Марс ему был по душе. Он мечтал здесь остаться навсегда, ведь Марс для одиночества вполне сойдёт… Чтобы путешествовать по его обильным заброшенным просторам, чтобы открывать его великие тайны. На этой планете он бы сочинял стихи, недооценённые там, на гнилой Земле. И ему никто бы здесь не мешал: ни родственники-попрошайки, ни злобные сварливые критики, ни очарованные его поэзией мамзели, которые с удовольствием прыгали к нему в постель, ни безумные мужья-ревнивцы тех любвеобильных мамзелей.

Он прошёл идентификацию, набрав нужный код, проник внутрь через шлюз, вылез из скафандра в рубку. Шкала эквалайзера не дала ему никаких результатов, динамики молчали – бог не отзывался.

И он в сердцах проговорил в микрофон:

– Может тебя и, правда, не существует, ублюдок!!

А потом громко выругался.

 

Вольнов заявился в столовую в расстроенных чувствах. Винокур же наворачивал вторую порцию первого.

Инженер-связист сперва бросил на стол портсигар и зажигалку «Зиппо», а затем сел сам.

Тут как тут засуетилась Нина, поднесла ему первое со словами:

– Успокойся, покушай горяченького!..

Через минуту принесла второе и компот с большим куском шарлотки.

– Ну, как слышно? Вырвут нам ноги? – поинтересовался Винокур, издеваясь вставными зубами над куриной жареной ножкой.

– А ты как думаешь? – сердито отозвался Вольнов.

Задумался Винокур, а после выдал:

– Значит, вырвут! Ну ничего – потерпим.

Нина подсел к ним за стол.

– Лазберг, скотина, всё-таки отправил отчёт на Землю! – сообщил Вольнов. Он извлёк из портсигара папиросу, продул её, потом сжал зубами фильтр и поджёг зажигалкой.

Винокур, поняв, что дело безнадёжно, бросил ножку в свой лоток, сцепил пальцы рук и вот их ломает, вот ими хрустит.

– Тогда чего же мы все здесь делаем? – спросила Нина.

– Женщина, мы страдаем тут хернёй! – чётко ответил Винокур.

– Винокур прав! – согласился Вольнов. – Своё время тратим, их время тратим и растрачиваем выдаваемые ресурсы!

– А хотите, лучше анекдот расскажу! – улыбнулся Винокур.

– Да ты усохнешь со своими анекдотами, нет?! – взбеленилась Нина, стукнув ложкой по его морщинистому лбу.

– Ничего в этом мире нельзя, – жалобно прогундосил Винокур, поглаживая лоб.

Сидели, молчали, ели.

Лишь на середине лотка со вторым Вольнов развязал себе язык:

– Не пойму никак! Он же раньше выходил с нами на связь, почему теперь перестал?!

– Хм, действительно, – кивнула головой Нина.

– Вы как хотите, судари, а я сейчас нажрусь! – признался Винокур.

 

Отчёт был доставлен на Землю – в штаб компании «Голос Бога». Кризисная ситуация на марсианской станции «Око» заставила созвать чрезвычайное собрание, на котором было выдвинуто решение отправиться на красную планету. Для этого была собрана космическая делегация с недовольным генеральным директором во главе. Он самолично хотел разобраться в проблеме и наказать виновников по всей строгости своего закона, то есть набить некомпетентные морды.

Космическая делегация отправилась на космическом корабле «Тень Бога». И пока корабль следовал к Марсу, тем временем там, на злосчастной станции «Око», всё погрузилось в обыденную рутину.

Главный инженер Лазберг продолжал безвылазно сидеть в своей каюте, пить, рыдать и рассматривать альбом с фотографиями, на которых была изображена его семья. Все они здесь застыли с радостными улыбками. Но там, на проклятой Земле их больше не существовало. Они стали именами на табличках погребений, когда-то одна пустейшая ошибка привела их к гибели. Лазберг выл волком, захлёбывался слезами и ромом. Он всеми силами мечтал ещё раз увидеть свою любимую семью, прижать их к себе…

Винокур тоже напивался, до чёртиков напивался – и тоже заперся в своей каюте. Самогон, который он здесь нагнал, получился просто отменный, смаковал каждый глоток. Всё, что с ним происходило, он записывал в свой дневник. Часто он смотрел в иллюминатор. Там он наблюдал странное явление. По скалам, перебирая лапами, ползали жуткие на вид существа, похожие на пауков. Но они издавали такие прекрасные звуки, чему старый пьяница радовался как дитя...

Между Вольновым и кухаркой Ниной вспыхнула страсть, да такая бурная, отчего их обе койки просто не выдержали такого безумного напора. Так оголодали из-за отсутствия любви, что они ни дня не расставались. Она готовила ему бутерброды с красной икрой, он же посвящал ей стихи. Она была его марсианской музой…

 

Когда Вольнов после очередной бурной ночки вышел в курилку, чтобы отравить свои лёгкие, он вдруг услышал отдалённый вой входящего сообщения в радиорубке.

Преодолев коридор, он вбежал в рубку. Корабль «Тень Бога» выходил со станцией на связь. Они уже прибыли, поэтому запрашивали посадку шаттла.

Вольнов оказался в непростой ситуации. С одной стороны, он не желал видеть начальство, этих жирных свиней, которые только и делают, что наживаются на их нелёгком труде. А с другой стороны – это преступление, если он им не даст ответ.

Кнопка входящего сигнала на приборной доске пиликала, а Вольнов сдерживал себя, чтобы её не нажать…

 

Шаттл с начальством спустился к марсианской станции «Око» и пристыковался с Главным Инженерным Корпусом.

Их встречали двое у входа в Корпус. Вольнов и осовевший с похмелья Винокур. Побледневший инженер-связист, нервно перебирая во рту потухшую папиросу, тщательно пытался улыбаться. Медик отличался от него зелёным цветом физиономии, его мотало и тошнило.

Делегация из десяти человек и двух мордоворотов-телохранителей уставилась на них двоих с таким жутчайшим презрением, будто перед ними стояли не люди, а лежала кучка вонючего дерьма.

Маленький пузан с еврейскими кудряшками и орлиным носом хищно так оскалился. Это и был генеральный директор компании «Голос Бога» собственной персоной – он же Алоизий Соломонович Кюуй. В диоптрических стёклах его очков отражались те два идиота.

– Ку-ишь? Смолишь? Неххвы! – картавя, прошипел директор, потянулся рукой к Вольнову и выдернул папиросу из его улыбчивого рта. – А ты нажбанился! Вон кэк шатает тя!

У Винокура булькнуло во рту, и вдруг смачная порция его рвоты вырвалась на грудь директора. Старый алкаш испуганно рыгнул. А Вольнов побледнел ещё больше.

Алоизий Соломоновича, как и всю делегацию, взяла вначале оторопь. Но он всё-таки смирился со своей слабостью. Погружаясь в ярость, он закатал рукава и двинул в морду Винокуру. Тот свалился с ног как подсолнух. Затем дошла очередь до Вольнова, он схлопотал такую оплеуху «по щам», что проглотил всю свою радикальную брань, предназначавшуюся для директора.

– Где ты был, когда бог пеххестал с вами связываться?! – прокричал Кюуй, угрожая кулаком.

– Ттак сразу и не вспомнишь!.. – пролепетал Вольнов, пожимая плечами.

– А лучше бы тебе вспомнить, а то вот эта булава хха-азнесёт тебе моххду в щепки!

– Ну… ну…

– Вспоминай, мля!! Вспоминай, нах!!

– Я был… был в рубке подстанции…

– Точно!

– Оп… определённо…

– Уже хо-ошо! Почему же он пеххестал с вами связываться?!

– Это… Это само собой произошло!..

Кюуй ухватил Вольнова за грудки и притянул его испуганное лицо к своему орлиному носу так, что кончик этого носа прилип к его правому глазу.

– Как это могло случиться «само собой»?! – заверещал директор. – Я пххиказа не отдавал!

– Но это же бог…

– Бог – не бог, мне нас-с-ххаать! Ты пххедставляешь, мелкий ты ублюдок смеххдячего своего папаши и шлюхи-мамаши, какие меня могут ждать убытки! И всё из-за тя, говно! – Он тыкнул пальцем в лоб Вольнова. – Конечный пхходукт «Голос Бога» сегодня в моде! А мода даёт бабло! А я жить без бабла не могу и не хочу! Чо я – за член ослиный тххужусь?!

И тут Кюуй осёкся:

– А Лазбеххг? Я не вижу его здесь! Где он?! Где этот шакал?!

– Запил… – прокудахатал Вольнов.

– Как это запил?! Где он?!

– У себя в каю… ик… каюте…

Кюуй врезал пощёчину Вольнову и заорал:

– Веди! Я с него кожу стащу! Живьём!

С кровоточащей губой Вольнов повёл всю делегацию вглубь Корпуса. Алоизий Соломонович всё сокрушался, мол, какой они бардак здесь развели. Дескать, за бесчестными людьми нужен глаз да глаз, как за нашкодившими детьми, чтобы батогами учить их уму и дисциплине. Дескать, человек – это разумное существо, а если у этого существа нет разума, а только инстинкты, которые приводят к бардаку, то это животное. Мол, с таким тупым животным остаётся сделать только одно – прострелить ему башку и в яму.

Вскоре добрались, и директор стал ломиться в дверь, вереща:

– Лазбеххг!!

Каюта молчала. Ни единого шороха.

Снова директор:

– Лазбеххг!! Сучий ты потлохх!! Слышишь меня?!

– Нну сллышу-сллышу!.. Ччё оррём?! Ччё сппать мешшаем?!

– Знаешь, кто это с тобой говоххит?!

– Ххер сс буггра!.. Нне иначче!..

Кюуй побагровел от ярости и выпалил из себя любимого гневную тираду слов, которых Вольнов и Лазберг ещё не слыхивали. На эту истерику аж стряпуха Нина из кухни прибежала, забыв половник в своей руке.

А из каюты донеслось громкое хамское ржание и выкрик:

– Сосси нногу, ггнида!..

И вслед за ним раздался выстрел. Аж Нина вздрогнула, отчего колыхнулся её громадный сочный бюст.

Кюуй затопал ногами, едва ли не начал рвать свои кудри на голове, и приказал своим мордоворотам высадить дверь. Те оба-два, в общем, не особо прикладывая усилия, высадили её.

Все схватились за носы, такой жуткий дух оттоле исходил, что и не описать. Оказывается, все эти дни главный инженер Лазберг ходил в туалет в своей собственной каюте. А ещё в этом месте стелился зловещий полумрак.

Вначале увидели чьи-то босые вытянутые ноги. Когда зажгли люминесцентные лампы в каюте, каждый от увиденного отреагировал как мог. Кому-то стало плохо. Один слащавый тип с портфелем упал в обморок. Одну беременную даму вообще вырвало. А стойкая кухарка Нина запричитала:

– А ма! А ма!

Главный инженер Лазберг лежал ниц с простреленной головой. Стрелялся он из табельного бластера.

– Свинья! – брезгливо прокомментировал директор. – Потушите свет! А этого пидора приведите в чувство!

Вся делегация бросилась оказывать помощь слащавому типу.

Нина плакала. А Вольнов стоял в полном недоумении.

 

Всему бывает начало, всему бывает и конец. Алоизий Соломонович выдвинул своё решение. Отныне вся их бригада в связи со смертью главного инженера и по совместительству капитана распущена и уволена. Он также заявил, что пригонит за ними шаттл, потому что сейчас он не хочет брать на свой борт таких ублюдков и разгильдяев, как они. И до кучи сообщил, когда его матерный запас слов истёк, что наберёт другую команду, нечета этой. Затем он харкнул и удалился со всей делегацией обратно в шаттл, который отстыковался и взвился в космос.

 

Вольнов и Нина дотащили тело Винокура в медпункт и привели его в чувство при помощи ватки, обрызганной нашатырём. Он стонал, кхекал, а из печальных глаз его брызгали слёзы. Ни Нина, ни Вольнов не знали, почему он плачет. Ну хочет, пусть плачет, они его не трогали, не утешали.

Потом он сообщил:

– Меня так ещё ни разу не били! За какие такие грехи меня, а, братцы?!

– Поменьше накидываться надо! – бросил ему Вольнов.

– Но без питья нет житья! – подытожил Винокур. – А чё там Лазберг? Кокнулся? Иль помогли?

– Сам, – сказала ему Нина.

– Вот и я сам! – сообщил Винокур.

– Но! Поговори нам ещё тут! – прорычал Вольнов.

– Помру здесь на Марсе, – говорил старый алкаш. – Первый человеческий мертвец!.. Нет, обождите – первый же Лазберг стал! Тогда я второй! Землянин умер на Марсе! Как это поэтично!

– Ты прямо гордишься этим, – съязвила Нина.

– А хотите, я вам анекдот расскажу? – предложил Винокур.

– Ну давай, расскажи. Хочу послушать, – сказал Вольнов.

 

Винокур умер ближе к закату. Его мёртвое бледное лицо выражало покой и безграничную тоску.

Нина же не могла в себе снести эту печаль и разрыдалась. Крупные слёзы заливали её румяное пухлое лицо и ниспадали на её большую грудь. Хоть и была она мужикоподобная деваха, но внутри её грудной клетки билось ранимое женское сердце.

Вольнов же не плакал по медику. Он уже ничего не испытывал. С таким же настроем он вышел без скафандра наружу. Холодный хлёсткий порыв марсианского ветра обдул его лицо, рвал волосы, одежду. Он слышал другие запахи, доселе ему незнакомые. Он втянул ртом воздух и опьянел…

Он никогда не покинет эту прекрасную заброшенную планету, останется здесь – среди её тайн и загадок, – и, возможно, сам станет её загадкой.

Вольнов удалялся в рваный закат. А кухарка Нина взирала ему вслед через иллюминатор, а в руке держала мокрый от слёз платок.

 

Тем временем на локационной подстанции прямая шкала эквалайзера внезапно искривилась. В динамиках зашуршало, затем загудело что-то невообразимое, нечто необъяснимое… И вновь пропало.

 

Сентябрь 2018, Ульяновск         

Оконный человек

Человек в пальто за моим окном,

Это видимо новый мой враг.

Ведь любой другой чужой человек

Не пришёл бы сюда просто так.

 

Илья Кормильцев «Чужой»

 

Иногда меня дьявол искушает поверить в бога.

 

Станислав Ежи Лец

 

         Тьма…

Тьма во тьме…

Ни света… Лишь тьма, переливающаяся в тьму…

Не было света… Только тьма…

И вот луч прорезал тьму… И забрезжил свет…

И-там-и-тут-и-там-и-тут…

 

Что с вами?

Ничего...

Но с вами что-то стряслось, ведь так?

Стряслось... Ведь так... Вы курите?

Незнакомец рассмеялся:

Курить – здоровью вредить! Нет. У меня нет того, что вы просите.

ОН понуро опустил голову и посмотрел на свои колени:

Жаль... А мне так хочется курить...

Иногда желания приводят к неприятностям.

Тут я с вами полностью согласен...

Ваши желания привели вас к неприятностям?

ОН пожал плечами:

Не знаю... Возможно... Если я этого не знаю, то возможно...

Странное ваше суждение.

А всё странное...

Незнакомец поводил нижней челюстью:

Вы откуда такой взялись?

Сам не знаю... Я помню, что я был в больнице...

Что вы там делали?

Я не знаю... Я помню врача... Он мне сказал, что у меня амнезия...

Хм, плохо не помнить. Но, с другой стороны – как же это, небось, замечательно забыть своё прошлое, свои проступки, которые иной раз всплывают, свои ошибки. Вот бы мне вашу участь! Но не выгодно мне это, потому что я – деловой человек.

Незнакомец шутливо шлёпнул ЕГО по ноге.

ОН перевёл опустошённый взгляд с ноги на незнакомца:

Зачем вы это сделали?

Незнакомец ядовито улыбнулся:

Я вас в порыве радости шлёпнул по ноге!

ОН поёжился и сказал:

Вы неприятны мне...

Мне все так говорят. Но с внешностью не поспоришь. Родители старались, старались и перестарались.

И этот город мне неприятен...

Незнакомец покивал головой:

Верно, верно... Когда я иду на работу, я вдыхаю этот острый воздух, и на языке я чувствую страх. Людей страх. Люди боятся жить. Жёлтые и серые здания наводят мысли о самоубийстве. А грустные и суровые лица людей – это просто беда. Бубонная чума – я это называю. Вы, правда, ничего не помните?

Неа... Ни имени, ни кем я был, ни то, как я оказался в этом месте... Знаете...

ОН подозвал рукой незнакомца. Тот наклонился к НЕМУ, и ОН прошептал незнакомцу на ухо, прикрывая ладонью рот:

Мне кажется, что меня вообще здесь не существует...

Незнакомец отстранился от НЕГО с недоверчивой улыбкой на устах:

У вас просто амнезия, мой друг. Я могу убедить вас в том, что вы существуете. Я же уже до вас дотрагивался.

Может, я просто плод вашего воображения...

Постойте, постойте, теперь вы хотите убедить меня в том, что я шизофреник?!

Ничего я не хочу... Я просто рассуждаю...

Они замолчали оба. Долго молчали. ОН мялся, смотрел на свои колени. Незнакомец мотал ногой, которую он держал на другой ноге.

Серое небо выглядело таким неестественным, словно это была стеклянная запотевшая крышка сковородки, в которой варилось мясо с луком. Воздух вонял миазмами, которые издавали здешние люди и тутошние машины.

И ОН проронил:

Я не ослышался?.. Вы где-то работаете?..

Незнакомец повернул к НЕМУ своё ужасное бледное лишённое губ лицо:

Я больше тружусь, чем работаю. Работают только рабы. Я, можно сказать, творец.

И что же вы творите?..

Судьбы людей! – И незнакомец засмеялся.

Судьбы?.. Вы – шутник?..

Я – риэлтор. Помогаю людям из провинций и других мест обустроиться в этом городе. Грубо говоря, я их просто заселяю.

И большие деньги вы берёте?..

Не в деньгах счастье. Вот, к примеру, вы. Вы где-нибудь здесь живёте?

Я седьмой день в городе...

А где же вы ночевали?

На этой скамейке...

Хм. Каково! А где же, извините меня за нескромный вопрос, вы испражнялись?

В тех кустах... Вон в тех... Там...

Ну вы питались хотя бы?

Так нету средств...

Беда с вами прям.

Незнакомец теребя пальцами свой крохотный подбородок задумался:

Что же вы будете делать?

Не знаю... Попробую дворником устроиться... Буду подметать тротуары, очищать улицы от мусора... Это не трудно, я видел…

И эта работа по вам?

Не могу сказать точно... Но что-то нужно делать...

И тут к незнакомцу пришла идея, отчего он даже хлопнул в ладоши. Ворковавшие назойливые голуби вспорхнули от его хлопка. 

А что если я вам предложу свои услуги?! Вас как зовут?

Я ж говорю вам, не помню... Но в больнице меня звали Иваном... Это помню...

А меня зовут Каин.

Интересное у вас имя...

Папа и мама дали. Библию любили читать... Давайте я вам помогу. Тут неподалёку есть одна квартирка. Она находится под моим учётом. Я вас туда заселю. А вы потом найдёте работу и будете её оплачивать.

ОН, конечно, обрадовался, но потом вдруг сник, отвернулся и опечалился, пробормотав:

Но у меня нет сейчас  денег... Вообще никаких денег нет...

Не волнуйтесь. Оклиматизируйтесь. Всё будет в порядке.

Я сомневаюсь... Бесплатный сыр только в мышеловке...

Это в вас говорит страх. А что, лучше спать под открытым небом да побираться?! Нет! Это не для вас! Вам нужна крыша над головой. Если вас не заберут правоохранительные органы, то вы станете жертвой местной гопоты. Вы этого ждёте?

ОН отвернулся и снова опечалился.

 

Каин воскликнул:

Вот она эта квартира! Ну как вам?.. Одна комната, кухня, туалет, ванная. Что ещё для жизни обыденной надо?! А?

Я не знаю, но... Мне нравится... И это всё мне?.. Правда-правда?..

Вам, вам. Как только у вас появятся материальные возможности, мы заключим с вами договор. Не волнуйтесь, брать с вас буду немного. Я понимаю, какая сейчас напряжённая ситуация в стране. Оккупация, санкции, абсурд. Многие не понимают. А я понимаю. И я не такой брюзга, я гуманист и люблю помогать людям. Это мой девиз. Вот гляжу, вы радуетесь. Это очень хорошо. Возможно, что в скором времени вы и от своей амнезии отделаетесь и всё вспомните.

Хорошо бы так... Вы хороший человек, Каин... Хоть и неприятный…

Каин самодовольно хмыкнул.

Тут ОН заметил напротив комнаты дверь, обитую жестяными листами, и спросил:

А эта что за дверь?..

Пытались, пытались узнать. Но она так заколочена, что её даже гвоздодёр не берёт. Осталась после предыдущих жильцов.

А куда они делись?..

Никто не знает. Растворились в воздухе.

ОН торкнулся в загадочную дверь, покрутил ручку, но дверь не поддалась.

Странно...

В этом мире странностей не меньше, – заметил Каин.

 

И ОН остался один в пустой квартире. ОН затаился возле парадной двери. Скудная тишина образовала в этом доме вакуум. Не слышно ничего. Даже как бьётся ЕГО сердце . ОН щёлкнул по реле выключателя, потушив свет в прихожей. Прошёл на кухню. Пол ни разу не скрипнул. Налил воды из крана в стеклянный бокал и выпил. Чистая не хлорированная вода пришлась ЕМУ по вкусу, что ОН налил себе ещё один бокал. На третьем разе ОН облился. Повернулся к окну, возле которого на крючке висело полотенце. Вытирая подбородок и шею, ОН выглянул в окно.

Двор расплющен серостью и убогостью жилых домов. Скрюченные когтистые ветви деревьев будто душат его. Мрачно наступает вечер в этом безлюдном месте. Загорается свет фонаря. Свет распадается саваном и выхватывает одну единственную человеческую фигуру.

В первый момент ОН его не заметил, этот человек будто слился с этим двором, словно являлся его неделимой частью. Человек стоял у подворотни, ноги на ширине плеч, руки по швам. На нём был серый длиннополый плащ, на голове шляпа с большими полями, тоже серая.

Темнело. ОН застыл. Почему ЕМУ показалось, что эта человеческая фигура в окне вселяет в него тревогу. Особенно, когда тот поднял голову и посмотрел на НЕГО. ЕГО постиг страх. ОН быстро задёрнул жалюзи и долго переводил дыхание в сумеречном потоке кухни. Ощущалась пустота, которая обычно бывает, когда ты падаешь с высоты.

ОН не запомнил лица. Может и не видел лица. Но вот глаза... В глазах застыло такое выражение, как будто человек из окна знал ЕГО, кто ОН такой и откуда ОН пришёл.

ОН проделал указательным пальцем щёлку в жалюзи. Тот странный человек никуда не ушёл. Он явно что-то или кого-то ждал.

ОН решил не придавать этой мании особого значения, посему ОН двинулся в ванную. Помылся там. Приготовил себе крепкий чай. Выпил его и лёг спать с заходом солнца.

 

Комната, потонувшая во мраке, вселяла зловещий ужас. ЕГО разум стал мутнеть. ОН попятился и вскоре уткнулся спиной в прочность двери. На лбу образовалась испарина. ЕГО взволнованный метавшийся взгляд был брошен на окно, которое зияло в стене.

Через серость стекла на НЕГО враждебно, исподлобья таращились пустыми глазницами люди с высушенными бледно-серыми лицами, безносые, с небрежно зашитыми ртами. Какое-то время, будто вечность минула, они так и стояли, прилипнув бездонными колодцами глазниц к хрупкости окна, будто изучали ЕГО.

И неожиданно сильным ударом ветра выбило стёкла – в россыпи осколков отражался ЕГО страх. И эти костлявые, мерзкие на вид сущности, подминая друг друга, отвратительно скрипя съёжившейся кожей, поползли в комнату, ловко минуя оконную раму. Они поползли к НЕМУ, скрипя половицами и суставами своих тел. Это копошение и переплетение тел вызывало отвращение. Они издавали горлом сквозь зашитые рты зловещий хриплый гул и тянули к НЕМУ свои высушенные длинные, словно древесные ветки, конечности. ОН оцепенел и испуганно завыл, вжавшись телом и душой.

И они набросились на НЕГО и подмяли ЕГО своими затхлыми мощами…

 

Ночью таинственная дверь открылась. Вся квартира осветилась жутко-красным светом. ЕГО разбудило это невыносимое свечение. ОН встал с кровати и выглянул из комнаты. Напротив НЕГО открывался проём – черней тьмы. Оттуда доносился жуткий гул, будто сотни глоток мучеников. Они призывали ЕГО. ОН сглотнул. Вдруг коридор растянулся до невыносимой длины и тут же внезапно сузился. И чёрная чернота втянула ЕГО в себя.

И ОН проснулся во сне.

Ледяной синий свет рябил в глазах. Человек из окна над кроватью. Его лицо было скрыто тенью широкополой шляпы, но вот глаза выражали жуткий голод и неприятную насмешку. Злоба в черноте. Оконный человек сел на край кровати и тяжело задышал... С хрипотцой туберкулёзника... И тут в закрытую странную дверь внезапно постучали изнутри...

И ОН проснулся в явь.

Точно били в дверь, но в парадную. Внушающий страх стук вытащил его из-под одеяла. ОН зажёг свет в комнате. Затаился в прихожей, у двери. Тишина привела его к сомнению: может, привиделось. Во рту пересохло. Волосы дыбом стоят. По телу бегают мурашки. ОН прильнул к глазку, и в дверь ударили вновь, да так сильно, что ОН лицом почувствовал вибрацию и тут же отпрянул.

Участилось сердцебиение. Язык онемел. Ткнул по выключателю. Загорелась лампочка. Достал глазом до глазка. В угле обзора ЕМУ пришлось увидеть невзрачного на вид мужчину с достаточно короткой стрижкой и сильно оттопыренными ушами. Этот гость стоял с таким видом, будто сам не знал, зачем тут стоит.

Вам кого? – крикнул ОН в обивку.

Чё–выспался? –задорно выкрикнул мужчина.

На нём была майка, треники и суровость на физиономии.

Мишань, открынай! – крикнул мужчина.

Не буду...

Будешь-будешь! Довай, открынай эту дверь! Чётерь мне тут, стоять, што ль?! Открынай, говорю!

Я не знаю, кто вы...

Мозги мне не едри! Открынай, сказал!

Его кулак пришёлся по обивке.

ОН, неестественно дрожа, облизал языком губы и запутался в замках. Вскоре потянулся к щеколде замка. Робко приоткрыл дверь. За край ухватились пальцы, поломанные, с отбитыми ногтями, шрамами, у безымянного пальца вообще не имелось двух фалангов. От пальцев пахло серой.

Мужчина вошёл бесцеремонно, как к себе домой, осовелый взгляд вперёд, сам сутулый, руки худющие, длинные и загорелые до предплечий. На ногах засаленные дырявые тапочки. Он встал спиной к НЕМУ, руки упёр в бока, поводил головой по сторонам.

Н-тэк-с, н-тэк-с, н-тэк-с! – пробормотал мужчина, посвистел.

Тут он повернулся к НЕМУ, и ОН первое, что заметил, это зелёную большую соплю, вылезающую из левой ноздри. Она висела над губой и ещё больше уродовало его узкое угловатое щетинистое морщинистое лицо.

Ты не Мишаня! – вошёл в ступор мужчина.

В больнице меня называли Иваном...

А где Мишаня?

Не было тут никого.

Как это не было, ежли были? Лепишь ты мне чё-та, мужик! Заливаешь!

Мне риелтор сдал эту квартиру. И здесь не было никого, здесь не было, вот!

Мужик выпятил нижнюю челюсть, подозрительно сузил глаза, сопля его под ноздрёй забултыхалась. Он, наверняка, размышлял о всей сложившейся ситуации. Затем он пришёл к выводу, так как стал кусать нижнюю губу прокуренными редкими зубами.

Значит, гришь, не было? – недоверчиво покосившись на НЕГО, сказал мужик.

Я был уже здесь, а тут того, когда я здесь был, уже не было! Только я…

Мужик хлопнул в ладоши:

Лады, тогда ты бушь за Мишаню!..

 

Они сидели на кухне за столом как обычные мужики. Незваный гость, назвавшийся Славой, пил красное вино прямо из горла бутылки и заедал хлебом. ОН сидел напротив него и слушал причитания и слёзы Славы. А когда он высказался, в нём внезапно родилась агрессия. Он стал всех хаить и ругать самыми последними словами, что в его бедах виноваты все, но только не он. Но потом он вдруг переменился в глазах. Стух, но снова возродился.

А ты знаешь, однажды я ведь побывал на краю света, – бахвалисто произнёс Слава. – И я там понял, что все врут! И учёные, и верующие. Всюду вранье, всюду ложь! Я ощутил небывалое ощущение – ни пространства, ни времени. Только я и край, а за краем пустота. Я просто тогда офигел! Оф-фи-гел!

А где он?..

Кто?

Край света...

Там...

И что там?..

Слава смутился, покривил опьяневшую физиономию, думая над ответом, и, криво улыбнувшись, заявил:

А то ты не знаешь!

И вдруг растворился в воздухе. 

ОН икнул и свалился с табурета. Рассудок помутился и распался...

 

ЕГО гладила женщина. Она сидела на полу, положив ЕГО голову к себе на колени. Она говорила – ласково так:

Женщин всегда били и бьют. Мы самые главные мученицы этого мира. И никто нам не может помочь. И даже ты не поможешь в нашей участи...

ОН наслаждался мелодией её пропитого сиплого голоса. ОН увидел её лик. Она была изуродована чьим-то зверским кулаком. Левый глаз косил, переносица вдавлена, верхняя губа рассечена.

Кто ты? – спросил ОН, поглядывая на неё снизу вверх.

Женщина...

Кто это с тобой сделал?

Мудак один.

Зачем?

Мудаки не дают ответа. Моя участь жить с мудаками. Они напиваются, угрожают, а потом бьют в морду. И сильно бьют, они, наверняка, так никогда не били себе подобного. Потому что перед таким же мудаком они слабы и трусливы. Один давал мне оплеухи пятернёй, так раздавал, наотмашь так, словно сеял хлеб на пашне. Другой мудак одаривал меня кулаками. Потому что однажды его этому научил отец.

А я вот не помню, кого я бил, и бил ли я вообще.

Она хмыкнула, услышав его жалобное признание:

Этчё! Третий мудак тушил об меня окурки. Видишь эти шрамы – его работа. Он даже радовался этому, радости полные штаны, как говорила моя бабка.

Она засмеялась:

Ты думаешь, это было щекотно? Нет. Это было чертовски не щекотно, а даже больно. Это было неприятно. Звездец как неприятно.

Меня мутит... – сказал ОН, позеленев.

Но вот четвёртый меня пальцем не трогал, он вообще игнорировал меня. Он только трахал меня, когда этого хотел он.

Меня сейчас вырвет...

Он не говорил мне ни слова. Он даже не смотрел на меня. Он лишь пользовался мной.

Щас блевану... Бу-э-э!!

 

Очнулся ОН мордой в своей блевоте. И кто-то дёргает ЕГО за плечо, при этом так ласково нашёптывая:

Мишань, ты живой?! Ты чё вырубился?!

ОН повёл носом и учуял сильное отвратительное амбре алкоголя и нечищенных зубов. Открыл глаза. Слава перепугано моргал глазами.

Что было? – спросил ОН.

Вырубился! Заблевал тут всё!

Я не хотел...

Перепил! С кем не бывает! Со всеми и часто так бывает! Я те скажу дикость, но вся наша страна проблёвана! Ежли блевота бы ценилась, то все мы бы были чуточку не беднее!

Ну ты сказал… Тем более я не пил...

Пил, пил. Ещё как нахлабучил! А ты мужик!.. И тя нахлабучило!

Слава поднялся с колен и сел за стол.

ОН сел и почувствовал похмелье. Покрутил головой, пытаясь привести себя в порядок. Одна рука в луже рвоты, другая на коленке.

Но я не пил...

Вот заладил! Мишань, зачем отрицать очевидное! Было? Было! Не вижу смысла.

А где женщина?

Ка-акая женщина? Не было тут баб. Я бы не привёл бабу. Они пить не умеют.

Точно тебе говорю, была женщина. Она гладила меня по голове и что-то мне говорила.

Галлюны?

И тут в ЕГО голове стало проясняться:

А ты кто?

Миш, ты чё? Я Паша. Мы с тобой кореша вечные! Вместе от горшка до пирожка!

Ты мне рассказывал про край света?

Про какой край? Про какой свет? Ты чё несёшь? Ё-опама! Вот тянахлабучило! Прямо нафигачило как свинью дуплетом!

ОН встал и подвинулся к окну. В окне был тот же самый человек, в пальто и шляпе. И он, скрывая лицо полями этой мерзкой шляпой, взирал на НЕГО. ОН ощущал его зловещий взгляд, и страх и непонимание закрались в душу.

Паша?..

Паша!

Подойди сюда!

Мужик встал плечом к плечу.

Видишь?

Кого?

Его!

Ты чё, Мишань? Совсем, што ль, ёкнулся! Эт ж не окно, а кладка кирпичная.

И правда, кирпичная кладка. ОН был в недоумении. ОН рванул к парадной двери, открыл, проём заложен кирпичной кладкой. Бросился по прихожей в комнату. ОН бежал, а прихожей всё не было конца.

И тут ЕМУ прилетело по затылку. Всё, что было перед глазами, лопнуло как стеклянная банка.

 

Тьма…

Тьма…

И вот свет…

Свет тьмы…

 

В дверь стучали, звонили, будто судный день вот-вот наступит. ОН навзничь лежал на кровати в одежде, поверх смятого одеяла. ОН оторвал голову, глазами увидел складки подушки, в наволочку впиталась кровь. Резко сел, стиснув колени вместе. Услышал, как ломились в дверь. Встал.

ОН быстро прошёл в прихожую, мельком бросив взгляд на таинственную дверь. Встав у парадки, ОН потянул щеколду, и дверь распахнули. Она издала громкий удар.На лестничной площадке стояла беременная женщина, она уже была на седьмом или восьмом месяце. У неё были выпучены глаза, в них читалась ненависть и печаль. Физиономия серая и обвисшая. Волосы у неё немытые, непричёсанные, и одета как разварза. Сначала она смотрела на НЕГО подозрительно, будто не узнала, но потом решила на это забить.

Ты совсем охренел, Миша?! Или как, скотина?! – начала она с порога.

Вы кто?..

Ну ты охренел! Опять набухался, тварь?!

Женщина, я вас не знаю...

Зато я тебя знаю, блядун! Осеменил меня, и в кусты!

Мы не знакомы...

Знакомы, знакомы...

Я не Миша...

А кто ты, мудак?

Я не знаю, кто я... Но я не он…

О-о, блин, начало-ось! Не помню, не знаю. Зато я помню и всё знаю.

Извините, но вы меня с кем-то спутали.

Не прикидывайся дурачком!

Я не прикидываюсь…

Но она неистово заверещала, затопала ногами и вытянула руки с набухшими венами.

Она попыталась наброситься на НЕГО, чтобы вырвать ЕМУ все волосы, но с ней случилось непоправимое. У неё отошли вдруг воды, прямо на лестничную площадку. Она давай загибаться и верещать от боли, пока не плюхнулась на пол. Потянулась к пузу. Её волосатые голые ноги задёрнули подол длинной юбки, и то, что ОН увидел, ЕГО повергло в шок.

ОН мигом захлопнул дверь и пустился в комнату. Визг рожавшей женщины никак не мог угомониться. ОН бросился под одеяло, накрывшись им с головой. ЕГО бил озноб. А в беспамятной голове сквозило недоумение.

И в скором времени тишина как нежная вата заложила ЕМУ уши.

ОН медленно стянул одеяло со своей головы.

Напротив кровати кресло. В кресле кто-то сидел. Неизвестно кто, так как шторы опутали сумраком стены комнаты.

ОН чётко различал человеческую голову на фоне серой шпалеры. Чувствовал дыхание и запах ощущал. Запах сигаретного пепла.

Кто тут?.. – позвал ОН.

Молчание длилось долго – и тут неожиданно:

Открой шторы, и ты узнаешь.

Голос знакомый и неприятный.

Я слезу тогда с кровати?.. – попросил ОН.

Слезь.

ОН слез и повернулся к фигуре в кресле:

Я подойду к окну?

Подойди.

ОН потянулся к окну, где одёрнул тяжёлую плотную штору. Но вдруг ЕГО привлекло то, что было снаружи. Забыв про постороннего, зашёл за липкую сетку тюли. Прижался лбом к холодному стеклу, распространяя своё учащённое дыхание по его прозрачной поверхности. В окне пейзаж – двор, толпа из разъярённых людей и он, некто в пальто и шляпе. Толпа что-то бурно обсуждала и горячо жестикулировала.«Откуда они только здесь взялись среди непонятного времени суток?»

Они пришли к тебе! – сказал тот же голос у НЕГО над ухом.

ОН сильно зажмурился. А когда обнажил глаза, ЕГО заметили.

ВОТ ОН!!! – и указательный палец был как приговор. 

ГДЕ? ГДЕ? –забесновались те, кто ещё не заметил ЕГО.

ДА ВОН, ВОН ОН!!! – и опять тот же указательный палец вспорол кожу воздуха.

ВИДИМ-ВИДИМ ГАДА!!! – радостно-гневно заверещали бесноватые, увидев ЕГО своими глазами. – ВОТ ОН, СМОТРИТ НА НАС!!!

Они видят тебя, – прошипел голос.

Я вижу... Но не хочу видеть… Не могу… Тошно!.. – ОН закрыл лицо ладонями.

ЕМУ стиснули плечо. Будто не рукой, а крепкой клешнёй. ЕГО бросило в жар.

Смотри! Смотри же! Они пришли к тебе, – прошипел голос так мерзко, так сочно.

Зачем?..

Но посторонний не захотел давать ответ.

ЕГО кожа от недомолвок покрылась мурашками. Толпа дико вытаращила на НЕГО глаза, опустилась на колени и, крестясь снизу вверх, молилась, разъярённо и фанатично дрожа, неистово кричала молитву:

МЫ НЕНАВИДИМ ТЕЯ! МЫ НЕ ЛЮБИМ ТЕЯ! ОСТАВЬ НАС! ОСТАВЬ НАС, СИРЫХ И НЕБОГИХ! СДОХНИ! ИЗЫДИ!

Вдруг из уст толпы поползла чёрная маслянистая липкая жижа, пачкая верхнюю одежду, растекаясь под коленями. Но они продолжали выкрикивать, выхаркивать и креститься.

А человек в пальто и шляпе отвратительно скалился ЕМУ жёлтыми заострёнными заслюнявленными зубами.

И тут ЕМУ вцепились в волосы, оторвав ЕГО прилипшего от стекла. ОН перелетел через кровать, ударившись в стену и брякнувшись на пол.  ЕМУ было больно, ЕГО даже вырвало. Отхаркиваясь на линолеум, ОН косым взглядом заметил приближающиеся к НЕМУ ноги. В дорогих отлакированных туфлях, что в блеске их ОН обнаружил своё жалкое отражение. Владелец ног сел на пол и образовался в Каина. Риэлтор оскалил заострённые зубы, обрамлённые безгубыми устами.

Он харкнул коричневой слюной и спросил:

Тебе никогда не казалось, что Бог это ты?

ОН заплакал как маленькое дитя, лишившееся любимой игрушки:

Вы не могли так со мной поступить… Вы же любите меня…

Изумление приводит тебя к правде!

Для чего?..

Они все отвернулись от тебя!

Зачем?..

Каин возложил руки на колени согнутых ног, кислыми глазными слизняками проник в его галактику очей.

ОН перевалился в сидячее положение.

Каин ухмыльнулся:

Представь себе ад!..Представил эту бездонность?Понимаешь, этот мир грустных людей, все чего-то печальны, несносны, да застенчивы. Подленько так за спинкой шепчутся – но та-акие ангелочки! Рабы! Но не всё так однозначно. Нет-нет! Человек-то не раб, он больше, чем раб. Всё, что их окружает – это палка в колёса их велосипеда. Велосипед – это их воля. Разве у них нет цели – осмыслить свою судьбу? Власть, любая власть – это дубина в колесе человечества. Переломай её об своё колено. Ты думаешь, это мораль? Ан нет! Это всего лишь констатация факта! Сколько бы ты не пилил бревно, опилки полетят – не в бровь, а в глаз. Люди, понимаешь, живут в определённом мире, где им всем определили место. Место это называется человеческая жизнь. Им дали свет (Каин загибал пальцы), тьму, семью, государство, религию, разврат, безумие, рабство. И многое другое. Но они даже не догадываются, что за гранью их мировосприятия, их пустяковой жизни таится такое, что они – нелепые людишки – себе не могут представить. Знаешь, в чём заключается тайна смысла? Ты знаешь, но молчишь! Тайна смысла заключается в обессмысливании. Посему и закрыты для них, бедовых, двери в святая святых. Они там не нужны. Зачем они там? Только их там вот не хватает. Что происходит с человеком, который разгадывает загадку? Правильно! Разгадка для него уже не имеет никакого интереса. Всё – любопытство сыто! Поэтому Ложь на Земле нужна как глоток чистой воды – и не обязательна Истина! Поэтому пускай все эти персонажи творят зло, коль тьма скопилась в душе. Они– творцы своей жизни, а не тот, кому поручено висеть над ними. Правда, есть один нюанс – зарекалась ворона не клевать говно!

Каин смотрели на НЕГО исподлобья, его глаза горят убедительной правдой, а губы его растягивались и сужались.

Вдруг донёсся грохот. Всё померкло. Покраснело в комнате. И стены, и потолок, и мебельная утварь.

ОН увидел, как разлетелось на щепки и осколки окно. Ветер ворвался в комнату, а потом вырвался наружу, ухватив за собой шторы и тюль, раздирая их на лоскуты. Рука с длинными грязными толстыми ногтями вцепилась в край подоконника. А потом вторая рука оформилась в красноте. На фоне окна, на подоконнике вдруг возник человек в пальто и шляпе. Его глаза выдавливали кромешное зло. Он спустил ноги на пол и стал медленно приближаться к ним обоим.

ОН вжался от страха в косяк, тяжело и учащённо задышал. Холодная испарина выступила на ЕГО лице.

Мне страшно, – прошептал ОН.

Каин кивнул головой:

Страх – чувство происходящего.

Разве нельзя всё по-другому?!

Человек в пальто и шляпе приблизился и глянул на НЕГО сверху вниз без всякого сожаления. От него воняло тьмой и ужасом.

Он ухватил ЕГО за шиворот и поволок ЕГО, отчаянно цепляющегося, обречённого, к той самой таинственной двери. Оконный человек толкнул дверь внутрь. ОН оглянулся. Жидкая маслянистая тьма раскрасила ЕМУ глаза…

ЕГО швырнули в пустоту, словно нашкодившего щенка.

 

Свет…

Свет отдаляется…

Повсюду тьма… Проникает в каждую клеточку… В каждый орган…

Тьма…

Ни бога… Ни дьявола…

Ни начала, ни центра, ни конца… Просто тьма… 

Август-сентябрь, 2018, Ульяновск

Пацан, который сжёг

Весь мир провонял, кругом одно дерьмо. Единственный ответ на зло – это зло. Люди ничего другого не понимают. Только зло.

 

Джеймс Лэтам, американский серийный убийца

 

Крик ветра разбудил его. Думы вытравились из головы. И он улетел с велосипедом в обрыв.

Когда он выбрался, ужаленный крапивой из обрыва, над ним потешно хохотала дворовая карапузая ребятня.

В одной руке его руль с передним колесом, свёрнутым в хорошую такую восьмёрку, в другой – рама с седлом, педалями и задним колесом.

Его звали пацан. Имени у него не имелось. Пацан – и пацан. Он не был стройным, он не был высоким, он не был здоровым, он не был красавцем. Он не был никем.

Зато он знал одну тайну.

 

Пацан любил читать, но не любил музыку. Музыка мешала ему читать. Когда он слышал музыку, он бежал, чтобы скрыться от неё, дабы её не слышать. Читал пацан в основном художественную литературу. От другой литературы, не художественной, его тошнило. В самом буквальном смысле этого слова. Фантастика его очаровывала, а вот классика, напротив, разочаровала. Прочитав книгу, он сжигал её, потому что книга, как предмет, ему была не важна, главное хранилось в сюжете, в повороте событий, характерах персонажей и их разговорах. Он впитывал каждое слово, канва будила в нём романтические мечты, он представлял себя главным героем в гуще событий. Обычно пацан страдал этим на окраине города в старой заброшенной усадьбе без окон и дверей, на самом высоком холме.

Сжигал книги там же, перед этим разведя костёр. Ему нравилось, когда огонь охватывал книгу, ему нравилось, когда она чернеет и съёживается, а потом превращается в пепел. Мать его, нервная пропащая женщина, неоднократно журила его за это дело, но он непоколебимо продолжал сжигать прочитанные книги.

Она говорила ему:

– Миру нужны слова.

А он молчал.

Она говорила:

– Мир не может существовать без слов.

А ещё она говорила:

– Поэтому человек придумал книгу.

И он спросил:

– Разве человек не может обойтись без чего-либо?

И этот вопрос поставил её в тупик.

После этого она перестала уделять особое внимание его странностям, потому что переубеждать пацана было тщетно.

 

А ещё у пацана был дед, и он ему всегда говорил:

– Эй, ты!

И добавлял:

– Купи болты!

Первое время, когда у него ещё молоко на губах не обсохло, пацан ловился на эту шутку. Потом это его просто забавляло. Позже он утратил к этому всяческий интерес, игнорируя банальную выходку старика.

Дед был кладезем информации. Говорил много и мало по делу. Рассказывал какие-то сказки, которые якобы с ним происходили, не стеснялся ругать власть и ругал особенным выдуманным матом, который здесь вряд ли стоит упоминать. А ещё дед любил выпить. Иногда предлагал пацану. Но тот отказывался. А дед хехекал и говорил:

– Молодчага! Не попал на крючок!

Дед выпивал стакан горькой и становился ещё более говорливым. И вот однажды, запив свою старость горькой, поведал дед пацану тайну...

 

Подрабатывал пацан в морге – мыл полы. Но мыть полы ему не очень-то было по душе, ему больше было по нраву рассматривать трупы и что с ними творят патологоанатомы. Один патологоанатом по прозвищу Рохля, некультурный и вечно не бритый здоровяк, который любил нескромно так пожрать, говорил:

– Всякому долбику дано умереть так, как он этого не ведает!

Рохля был философ. А пацана он обзывал социопатом.

Он говорил пацану:

– Когда-нибудь твои социопатические наклонности приведут нас к монастырю!

Пацан не понимал, о чём он, такой уставший, жравший и куривший, болтал. Поэтому он его не слушал.

Почему-то пацану нравилась атмосфера в морге, запахи формалина, звуки одеревенелого тела, освежёванного тела и чёрный бородатый юмор работников. Он будто находился на своём месте. А ещё ему нравилась картина Н. Ломтева «Ангелы возвещают небесную кару Содому и Гоморре», которая была вырезана из газеты и пришпилена кнопкой к лупившейся стене.

Когда пацан садился пить крепкий чай, Рохля, набивая рот вкусным, жирным и съестным, наблюдал за лицом пацана, а потом выдавал:

– У тебя такое лицо, будто ты знаешь то, чего не знаю я. Какую-то тайну.

Ледяной свет люминесцентной лампы на стене отражал равнодушие пацана.

И пацан ему отвечал:

– Так и есть – я знаю тайну.

А потом он запивал свои слова чаем. И каморка меркла в упитанной тишине.

 

Пацан редко говорил, почти никогда. За это его в школе и ненавидели, словно он был весьма уродлив. Девчонки обходили его стороной. А парни угрожали ему избиением.

Только девочке Тане был интересен сей персонаж. Она была некрасивой, неизящной, косоглазой и доброй.

Однажды она осмелилась подойти к нему и сказать:

– Ты мне интересен...

Пацан посмотрел на неё долгим отстранённым взглядом, накинул на плечо рюкзак и сказал:

– У меня велик сломан. Так что не донимай меня.

Он таял на глазах, сливаясь с горизонтом.

Она смотрела ему вслед.

 

Дед иногда напивался вдрызг, отчего ходил под себя. Мать ругалась, а потом накуривалась. Пацан мигом убегал в усадьбу, чтобы не нюхать вонь алкоголя, сигаретного дыма и экскрементов. Он проводил там дни напролёт.

Он любил, когда небо взрывалось розовыми всполохами заката, обрамлённое золотым сиянием. Не мог не налюбоваться рождением нового дня. А по ночам считал звёзды – и свои подсчёты записывал обычным карандашом на форзацах книг.

Одна беда – он же эти книги сжигал, отчего ему по новой приходилось пересчитывать эти злосчастные звёзды.

 

И вот девочка Таня нашла его. Когда она подошла, он даже не заметил её. Настолько он проникся книгой, что не мог от неё оторваться. Тогда она, чтобы он обратил на неё внимание, тронула его за колено.

Он вышел из прострации, в которую его отправил сюжет. Пацан опустил книгу между ног и посмотрел на неё как на пустое место.

– Теперь я тебя хочу донимать!.. Ты починил свой велик? – спросила она у него так, будто этот вопрос был важным.

Он облизал языком пересушенные губы и спросил в ответ:

– Ты никогда не замечала, что происходит со взрослыми?

–Ну… – Она задумалась, подняв глаза к брюхатому неба. – Они стареют...

– Они все маски!!

Он так эмоционально произнёс это слово, что она резко дёрнулась. Заморгала своими косыми глазками.

– Маски везде – и нет им конца! – сказал он. – Маски подчиняют. Ты разве не заметила это по своим родителям? Видела, какие они все потерянные? Ах, да, ты же глаза в кучу! Ты же ничего не видишь, кроме своего сопла!

Девочка надулась, густые брови её сползли к переносице.

– Ты изменилась. Хм, у тебя эмоции на всю рожу, – сказал пацан. – Это хорошо. Маски ещё не добрались до тебя. Но больно не радуйся, маски и до тебя доберутся!

Он поднялся с пола и махнул ей рукой. Он сказал ей:

– Пойдём чего покажу.

Любопытство завладело её разумом, и её неказистые ноги понесли, затрясли нетипичное для девушки тельце.

Он спустился вниз по винтовой лестнице, под ногами хрустела штукатурка, рассыпалась под подошвой. Он ни разу не обернулся, чтобы посмотреть, топает ли она за ним, иль не топает. Ему было безразлично.

Они покинули усадьбу и направились в сторону тёмной чащи леса. Небо горело в солнечном уборе предзакатного состояния. Когда они добрались до опушки с проросшими репьями, Таня вдруг задала вопрос:

– Что такое – маски?

И он ответил:

– Едва появились люди, они явились вслед. Ты веришь в пришлых?

Она спросила:

– Ты веришь в это?

И он ответил:

– Я видел это.

И добавил:

– Надеюсь, и ты увидишь это своим косоглазием.

На сей раз девочка не стала обижаться. Да, пацан был невежей, но он ей нравился. Она могла бы даже сказать, что любит его.

Он спросил:

– Почему ты косая?

Она пожала плечами и ответила:

– Такой родили.

И вдруг спросила:

– А ты почему такой?

Он сказал:

– Какой?

Она ответила:

– Грубый ты. И непонятный.

И он ответил ей:

– Потому что я знаю тайну.

В лесу было темно и прохладно. Кроны деревьев закрывали небо. Кустарники были украшены липким тутовником. Под ногами скрежетали сухие ветки, шишки. Вскоре пошёл валежник, через который пришлось с трудом перелезать.

И тут пацан сказал:

– Мне открыл эту тайну мой дед. Пришлось открыть её тебе. Только не бойся, когда увидишь это.

А она спросила:

– А откуда эти маски пришли?

И он ответил:

– Оттуда.

Через какое-то время, поплутав по заросшим тропинкам, они остановились возле заболоченного оврага. И у девочки перекрыло дыхание, нижняя челюсть отвалилась, а косые глаза округлились и едва не выпрыгнули из глазниц. Она видела и не могла поверить.

Пацан спросил:

– Ты тоже видишь это?

Она не произнесла.

И он спросил:

– Ты теперь веришь мне?

И она вновь ничего не произнесла.

 

Когда он получал по лицу, пацан ни о чём не думал. Он только видел солнечный свет, на фоне которого темнела фигура его обидчика, тот сидел на нём сверху и наносил кулаком удары в скулу, в нос. Лёжа на спине, пацан ощущал холодную землю, землю, которая скрывает многие тайны истории, которая когда-то имела место быть.

Он лишь почувствовал, что некогда уже жил на этой планете и его дух зарыт в землю. Его охватило чувство родства с землёй. И только поэтому ему было не очень-то и больно...

Когда он пришёл в себя, солнце провисло над западным горизонтом. Он заявился домой. Дед сидел на крыльце, по его морщинистой заскорузлой бородатой щеке ползла слеза.

И пацан спросил:

– Что с тобой теперь?

И дед сказал:

– Я плачу, не видишь, что ль?

И пацан спросил:

– Почему ты плачешь?

И дед ответил:

– Горько потому что...

Тяжело вздохнул. Вздохнул как сумасшедший.

И пацан сказал:

– Я опаздываю. Я на работу.

И дед сказал:

– Я знаю тайну...

И пацан сказал:

– Я тоже знаю тайну.

И он ретировался на работу.

 

– Какой у тебя план? – спросил патологоанатом Рохля, поглощая в себя кашу вперемежку с щами, запивая всё пивом.

Пацан выковыривал из-под ногтей грязь скальпелем, которым обычно резали продукты.

Над его темечком топорщилась картинка из газеты «Лот спасается от Содома» Бенджамина Уэста.

И пацан сказал:

– Плана никакого нет. В плане нет смысла.

Ни разу не поднял глаза на Рохлю.

Рохля тяжело вздохнул и спросил:

– Ты считаешь меня тоже этой, как её, маской?

Пацан угрожающе посмотрел на него исподлобья, опустил глаза и зацокал о нёбо языком.

 

Мать в непристойной позе лежала под загорелым волосатым неандертальцем. Неандерталец был не знаком пацану, который тем временем наблюдал за ними в окно сквозь тюль. Они копошились и не издавали ни звука.

Подобная картина вызвала в нём тошноту. Он почувствовал в горле рвоту, побежал в туалет и всё исторг на кафельный пол, зацепил унитаз и наружные стенки ржавой ванны. Отплевавшись в раковину, он вышел в коридор, увидел деда.

Дед уткнулся взглядом в потолок. Он поглаживал голый живот со швом, который тянулся вдоль до пупка. Шов был сиреневого цвета. И пацану вдруг показалось, что под швом что-то шевелится. Пацану вдруг стало страшно, холод забился ему в лёгкие, а на лбу выступила испарина.

Дед заметил пацана и проговорил тихим умирающим голосом:

– Эй, ты!

И добавил:

– Купи болты!

А потом сказал:

– Я ведь забыл тайну! Я забыл!

И дёрнулся весь, будто испугался своих слов.

–Дурак ты, дед! – сказал ему пацан. – Нет у тебя никакой тайны! Всё ты выдумал.

Пацан вышел. А дед зарыл свою физиономию в ладони и зарыдал.

 

Она опять была с ним. Сидели оба на краю обрыва.

От зноя в воздухе густо копошилась мошкара. От кипячёного воздуха лоснились лица; и тяжело было дышать, сгорал кислород в лёгких.

– Тайна моя заключается в том, чтобы в конечном итоге она должна стать явью! – произнёс пацан.

Она тревожными глазами посмотрела на него. Она сказала:

– Сохрани тайну!

А он спросил:

– А ты знаешь мой план?

Она отрицательно помотала головой.

Пацан с осуждением плюнул в обрыв, мгновенно встал и пошёл к городу. Не оборачиваясь, он заявил:

– Никогда больше не приходи ко мне! Я тебя не хочу видеть. Я никого вас не хочу видеть, твари!

У неё задрожали губы, а глаза разразились слезами.

 

Луна скрывалась за облаками, когда загорелся город…

Пацан разложил под каждым зданием книги и поджёг. Вместе со зданиями сгорали и люди. Превратились в пепел и мать пацана, и её ухажёр-неандерталец, и дед, и патологоанатом Рохля, и его обидчики. Небо затянулось чёрными клубами дыма, пеплом и разбрызгивающимися искрами.

А он стоял на горе и смотрел исподлобья со зловещей ухмылкой на детище своих рук. Он чувствовал жар огня, хотя находился далеко отсюда.

Но за спиной он услышал знакомый голос:

– И это был твой план?

Он оглянулся.

Девочка Таня смотрела на него разгневано, будто хотела уничтожить его. Она крепко сжимала кулачки.

– Я же те сказал, не ходи за мной!

И она сказала:

– Я проклинаю тебя!..

И он раскатисто рассмеялся и сказал:

– Теперь ты это вправе сделать!..

 

С той поры она его не видела. Она уже ничего не могла видеть. Камнем стали её глаза, как и она сама образовалась в камень, окаменев душой. Ведь она знала его тайну…

А пацан, довольный собой, крутил педали да два колеса, мчась по дороге, тянувшейся в небо…

 

Июль-август 2018, Ульяновск

Comments: 2
  • #2

    Дмитрий (Thursday, 07 February 2019 11:29)

    Страшно!
    Но здорово.

  • #1

    Илья Разумовский (Monday, 14 January 2019 08:37)

    Пугающий натурализм и мистика, реальность страшнее всяких выдумок про ад, Это лимб, где человек терзает себя сам столько сколько будет нужно для осознания. Смысл можно искать и не найти, а можно его придумать самому, не всё ли равно?