Елена Ибукова

Ибукова Елена Александровна

35 лет

Корреспондент издательского дома «Ульяновская правда».

Ульяновский район, р.п. Ишеевка 

Размышления о прочитанном

Эксперимент над читателем

(о романе Аркадия и Бориса Стругацких «Град обреченный»)

Романы (повести) Стругацких устроены примерно одинаково. В каждой книге попадаешь в некий мир, который как бы наш, но не совсем. Он продуман детально (в большей или меньшей степени), но читателю приоткрываются лишь некоторые из этих деталей, тем самым авторы заманивают всё дальше и дальше в глубины этого мира, чтобы разобраться, что к чему. Но… вместо ответов мы получаем всё более сложные вопросы и условный нравственный выбор, который ставит в окончательный тупик и (или) приводит в восторг.

 

Поэтому и читаешь Стругацких сначала с недоумением, потом с желанием, чтобы страницы перелистывались быстрее (благо, написано живо и увлекательно), а ближе к концу с обречённой усталостью понимаешь, что ответы снова надо искать в себе.

 

И всё же я не была готова к тому, что «Град» окажется такой сложной и безысходной книгой.

 

Всё перепутано в мире «Града», переплетено. Человек, государство, система… Как и в жизни, всё тесно связано, и мы не делим себя на законопослушных граждан, ответственных работников, верных жён и мужей… Мы просто живём, делая то, что от нас требуется. В мире «Града» это названо Экспериментом. Пусть будет так. Эксперимент есть Эксперимент. Его участники не понимают, как всё устроено, и главное – зачем?

 

Роман перенасыщен символами и смыслами. В нём много героев, разными путями попавших в мир Эксперимента, у каждого своя правда. По всему тексту разбросаны намеки, подсказки, которые при внимательном чтении должны привести на правильный путь, но как сложно на него выйти, ведь ты такой же участник эксперимента, ты заблуждаешься, когда думаешь, что что-то решаешь сам…

 

Главному герою Андрею Воронину по законам Эксперимента удаётся примерить на себя несколько разных ролей. От мусорщика до советника президента. Воронин свято верит в Эксперимент, видит в нём идею построения коммунистического будущего. На каждой ступеньке своего «восхождения» он ведёт себя так, как и положено человеку в его положении, лишь бы это было на пользу общему делу. Прозревает он медленно, мучительно. Вот он благородный мусорщик – его даже возвышает этот мерзкий труд, всё ради Эксперимента! Затем незадачливый следователь, которому хоть и совестно, но приходится переступать закон, цели-то благие! Главный редактор, спорящий с цензором и сжигающий «улики» при смене режима, – какой сильный образ! Его мир вот-вот рухнет, но вера ещё теплится. И, наконец, господин советник с собственным кабинетом, услужливой секретаршей, обедающий с президентом и брезгливо общающийся с простыми смертными. А для полного счастья ему только ковра на стене в кабинете не хватает. Эксперимент? О чём вы, меня и так всё устраивает.

 

А потом была экспедиция. Движение навстречу неизвестному. Что может быть страшнее неизвестности? Вымершие города и оживающие статуи – от такого, пожалуй, сойдешь с ума. Не зная, как себя вести, чувствуя ответственность за жизни людей, но не умеющий ими управлять, Воронин мучается сомнения и противоречиями. В разговоре с Наставником (Наставник, на мой взгляд, – это некая противоположность совести, нечто такое внутри человека, что всему находит оправдание, даже самым мерзким поступкам), после всех мытарств, физических и душевных терзаний, он приходит к своему «пониманию» жизни: «Есть я, нет меня, сражаюсь я, лежу на диване — никакой разницы. Ничего нельзя изменить, ничего нельзя исправить. Можно только устроиться — лучше или хуже. Все идет само по себе, а я здесь ни при чем. Вот оно — ваше понимание, и больше понимать мне нечего… Вы мне лучше скажите, что я с этим пониманием должен делать? На зиму его засолить или сейчас кушать?..»

 

«Корифей духа» Изя Кацман, сомневающийся, ищущий, и будто знающий немного больше, чем все остальные, в отличие от Воронина не зацикливается только на самом себе. Его смысл – оберегать и охранять «храм» культуры, он пытается разобраться в куда более сложных противоречиях, мыслит глобально, в масштабах всего человечества.

 

Другие герои – как другие пути, другие варианты развития событий. Ван, смиренный, довольствующийся малым, спрятавшийся от жизни в свой мирок. Вечно развлекающаяся и спасающаяся от скуки Сельма. Прирожденный диктатор и бывший палач Фриц. Дядя Юра, человек земли, работяга с простыми и понятными радостями сельской жизни. Законник Убуката, погибающий из-за своей принципиальности. Бывший социолог Дональд, первым задумавшийся о бессмысленности всего и вся и оставивший в наследство Воронину пистолет, из которого застрелился сам. Заранее знал, что пригодится…

 

Последние две части романа звучат особенно сильно, беспощадно. Бьёт наповал, на каждой странице, даже не получается отдышаться, чем-то оправдаться, отыграться, как новый удар, и тогда какие уж мысли, кроме одной – ты проиграл. Как ни крути, Стругацким всегда проигрываешь… Но даже «Пикник» с его чудовищной, опустошающей концовкой кажется сказкой по сравнению с «Градом».

 

Стругацкие выносят человечеству слишком суровый приговор. Попытки его смягчить, найти смысл в культуре (строительстве храма в терминологии авторов), похожи на компромисс и портятся рассуждениями о ее элитарности. Творцами («строителями») могут быть избранные и они, мягко говоря, творят бессознательно. «Жрецами» (носителями культуры в себе) и «потребителями» – становятся единицы, а остальные, в лучшем случае ,так и останутся равнодушной серой массой. Большинством, которое «всю свою жизнь занимается проблемой выбора, что бы такое выбрать пожрать этакое? Еще не жратое?...»

 

Какое же это упрощённое понимание! Сколько ещё хочется сказать, разбирая детали, бесконечно блуждая в их трактовках. Можно ли требовать большего от первого прочтения? «Первый круг вами пройден». А сколько их ещё впереди?

 

Получается, исхода нет, мы закольцованы: новый виток, новый круг… и что?

 

 

Через несколько лет обязательно повторю этот эксперимент.

«В мире только то и прекрасно, что не нужно»

(о романе Дмитрия Быкова «Орфография»)

Дмитрий Львович с самого начала любезно предупреждает, что «Орфография» – опера, и мы готовимся к обилию разноголосых партий при вялотекущем сюжете. Поэтому пересказать происходящее в романе сложно: либо получится слишком подробно и неправдоподобно, либо коротко, но невнятно. В общем, это книга об интеллигенции в период становления власти большевиков, её беспомощности, отстранённости, апатии. Блуждания главного героя, названного упразднённой буквой алфавита, его попытки действовать (благими намерениями…) оборачиваются созданием писательской коммуны, обрёченной с самого начала.

 

Почему так? Потому что потеряны все ориентиры. Ять и его товарищи по несчастью привыкли жить и действовать в одной парадигме. И вдруг этот мир рушится, но по каким законам живёт новая реальность, которая только начинает формироваться, и вообще существуют ли эти законы – непонятно. И чтобы выжить, нужно отбросить все знания, вместе со старой орфографией, но для многих – это равносильно тому, чтобы расстаться с жизнью.

 

Показать гибель старой культуры на примере реформы орфографии – прекрасная задумка. За героями-литераторами скрыты реальные персонажи, некоторые названы своими именами (как Хламида – один из псевдонимов Горького), остальные замаскированы и гипертрофированы. В целом получился образ русской интеллигенции, которой не только чужд народ (как необразованная масса), а которые и между собой об элементарных вещах договориться не могут.

 

Переломный момент российской истории, а именно, удержание большевиками власти, а не сам захват и есть переломный момент, безобразие и мракобесие того времени переданы, кажется, недостаточно жёстко. Возможно, из-за того, что Быкову удается быть ироничным и, несмотря на весь трагизм ситуации, он позволяет себе поглумиться над героями и читателями.

 

В отличие от других быковских текстов «Орфография» читается тяжело, медленно. Сложность ещё и в том, что Быков слишком эрудирован, и знания переполняют его настолько, что так или иначе выливаются на страницы книг, и порой начинаешь гадать, где и у кого это уже было. Заимствования непрямые и, скорее, бессознательные, но иногда очевидные.

 

К тому же, в прозе Быкова много самого Быкова. Читаешь и видишь его колоритную фигуру, слышишь, как он проговаривает эти фразы (особенно в скобках, всё, что в скобках и между делом, – чистый Быков). Как и в литературоведческих работах, лекциях, его эмоциональность, его личное восприятие порой вредит объективности, но в то же время, придаёт трогательную пикантность, которой, пожалуй, нет ни у кого другого.

 

 

Безоговорочность, бескомпромиссность, авторитет автора (целенаправленная тавтология) в статьях и лекциях Быкова выглядят оправданными. У него есть своя точка зрения, и он её отстаивает. Но в художественном тексте, по-моему, допускается определённая свобода: есть право читателя на своё мнение, автор хоть и воздействует на него разными средствами, но всё-таки читатель пропускает текст через себя, свой опыт, знания и т.п. Быков слишком много объясняет, не даёт лишний раз задуматься, осмыслить, переварить прочитанное. Он доминирует над читателем, подчиняет его себе (и в «Квартале» это доводится до абсурда). 

Помнить

(о романе Чингиза Айтматова «И дольше века длится день…»)

Относительно небольшой по объёму, но глобальный по замыслу роман несёт в себе множество смыслов. Они раскрываются не сразу, но после прочтения будто накрывает волной, выбрасывает на холодный пустынный берег и ничего не остается, как погрузиться в свои многоголосые размышления. Спокойствие, с которым ведётся повествование, когда так горько и обидно, что хочется кричать, правдивость в изложении простых, будничных вещей, точно обозначенные вопросы и едва намеченные ответы – всё это оставляет сильное и цельное впечатление.

 

Через всю книгу сквозит тема памяти, она раскрывается на разных уровнях: от мифологического до космического. Жуткая легенда о манкуртах – «идеальных» рабах, лишённых воспоминаний и своей личности, откликается в обыденной жизни обитателей Буранного полустанка. Это история старика Казангапа, забытого и брошенного своими детьми. Это молодой отец Абуталип, который пишет воспоминания для своих детей, чтобы передать свой опыт, своё понимание жизни, и рукопись становится поводом для ареста. Это когда на месте священного кладбища собираются строить жилой микрорайон. Память о войне – ещё один постоянный лейтмотив – звучит особенно громко в сцене похорон, когда тыловой вояка свысока разговаривает с Едигеем и делает вид или на самом деле не замечает его орденов.

 

Приёмы Айтматова не новы: через природу и её обитателей, он показывает человека, его слабости, пороки, желания. Но в этом его романе человек предстает не только как часть природы, но и как часть космоса. И тема будущего – вторая важная тема романа – раскрывается на истории с инопланетянами, и, как ни странно, не звучит диссонансом. Мир инопланетян выглядит радужной идиллией на фоне полной лишений и трудностей жизни на забытом Богом и людьми Буранном полустанке. История с инопланетянами вселяет надежду, что возможно общество «всеобщего благоденствия» без государства, войн и насилия, хотя то, что мы узнаем об этом обществе, – лишь скупые сведения двух космонавтов (Айтматов проявляет чудеса дипломатичности – советского и американского). О прошлом доброжелательных и радушных инопланетян ничего не известно, все свои усилия они бросили на будущее: через сколько-то миллионов лет их чудесной планете грозит гибель.

 

Но как бы то ни было, земляне после ряда совещаний (а как иначе?) решили ни в коем случае не пускать высокоразвитых инопланетных гостей на Землю. Чтобы всё оставалось как есть. У нас свой путь. Точка.

 

«Все думают, вон по радио говорят, что детям нашим будет жить лучше и легче, а тебе кажется, что им придется потрудней, чем нам. <…>Просто колесо времени убыстряется. Им придется до всего самим доходить, своим умом, и за нас отвечать отчасти задним числом. А мыслить всегда тяжело. Потому им придется труднее, чем нам».

 

Странное пророчество. Но какое точное!

 

 

И поезда, идущие с востока на запад и с запада на восток, по-прежнему расходятся в разных направлениях. 

Роман о романе

(о романе Леонида Леонова «Вор»)

Книга попала в мои руки случайно (после непроходимого «Русского леса» я, было, зареклась читать Леонова), неожиданно поглотила и помогла разобраться с давно мучившими, казалось бы неразрешимыми противоречиями. Это тяжелая, сумбурная книга, но она цепляет, держит.

 

Леонов использует сложный и любопытный приём: делает автора рассказываемой истории одним из её действующих лиц. Писатель Фирсов в своём неизменном клетчатом демисезоне вступает в разговоры с героями, наблюдает за ними, жалеет, но ни в коем случае не перевоплощается. Роль наблюдателя, собеседника, некого чудака, к странностям и слабостям которого все привыкли, – такова участь Фирсова. Его герои могут выйти из-под контроля и разбрестись в разные стороны, стоит ему чуть ослабить внимание и волю. Критики к нему, мягко говоря, неблагосклонны, точнее, он предвидит, как они, даже не пытаясь вникнуть в суть написанного, замечают только социальный контекст и налегают на отсутствие актуальности и достоверности.

 

Фирсов допускает читателя до своих мыслей, объясняет техническую сторону своего творчества, но и сам находится внутри романа и, казалось бы, может на него повлиять. Заметно, что книга написана молодым человеком, он боится быть банальным, он играет с языком, играет с читателем, только чтобы скрыть, что он хочет сказать на самом деле (боится, что мысль, высказанная прямо, окажется слишком простой, что ли…). Как преломление автора в Фирсове, так и его бесконечные зеркальные двойники – всего лишь попытка уйти от ответственности за написанное.

 

Роман, который пишет Фирсов, – это история вора Мити Векшина, бывшего красного комиссара, который не может найти себя в мире стремительно богатеющих нэпманов, отчего уходит в криминал. Автор пытается то оправдать, то перевоспитать его, как будто сам не знает, куда его герою идти и где найти выход своей неуемной жизненной энергии.

 

Но «Вор» из заголовка – это, скорее всего, не только Векшин, а ещё и Фирсов со своей записной книжкой, куда он заносит, как бы крадёт у жизни сюжеты, типажи героев. Сюжетные перипетии разбирать не хочется, сам Фирсов сделал это лучше. Привёл даже фрагменты из своей записной книжки, которые не включил в роман (и тем самым включил всё-таки, хитрец). Всевозможными способами пытался убедить читателя, что слишком тесная связь с героями не мешает ему быть непредвзятым. Хотя и это тоже уловки.

 

Сестра Векшина, циркачка Таня (для зрителей Гела) – единственный персонаж, которому сопереживаешь по-настоящему. Глубина её одиночества, отчаяние, с которым она рискует жизнью на арене, обречённость, трогательность, откровения Фирсова с ней… кажется, это ещё одна маска автора. Страниц за двести до её гибели Фирсов объявляет, что участь бедной девушки решена, и жалеешь её ещё сильнее, и неумолимо ждёшь развязки. Хотя понимаешь, что ей нечего делать в балагане, который разыгрывается вокруг.

 

Неслучайно, именно с Таней Фирсов откровенничает в одном из ключевых эпизодов, когда во время прогулки, заглядывая в чужие окна, пробует объяснить сущность своего «ремесла». Наблюдая за чужими жизнями, пытаясь понять суть происходящего, каждый видит своё. А на самом деле, «уже добрую сотню веков там исполняется, не опуская занавеса, одна и та же, меж нами говоря, довольно банальная пьеска... даже без определенного нравственного и философского содержания». Но зрители (читатели) ждут, они купили билеты и предвкушают нечто занятное, но при этом простое и удобоваримое. Они не любят, «когда чистоганом оплаченная еда урезается за счет чрезмерной сервировки...».

 

Ещё один любопытный персонаж – Пчхов (он же Пухов, буква «у» у него на вывеске повернута не в ту сторону), человек дела, мастер на все руки, носитель житейской мудрости, которая подкупает своей простотой, как незримое присутствие высшей силы, как основа жизни, то единственное, надежное и постоянное, что останется, несмотря на смену времен и эпох.

 

К вопросу о схожести с Достоевским… Поведение роковой красотки Доломановой, история её падения, россказни бывшего помещика Манюкина, затянутые сцены с бесконечными разговорами за днями рождениями и поминками – вот казалось бы и всё. В словах героев звучит тот самый надрыв, но степень их сломленности, потерянности, опустошенности до уровня героев Достоевского не дотягивает. И художественно роман Леонова кажется гораздо сильнее, глубже, значительнее, чем простое подражание.

 

 

Скорее, эта книга повлияла (хотя бы поверхностно) на другой роман, написанный десять лет спустя. Был там и клетчатый, и Гела (правда, с двойной «л», и выступающая не в цирке, а в варьете), и роман в романе…

Декабристы в романе Д.С. Мережковского «14 декабря»

Роман «14 декабря», завершающий трилогию «Царство зверя» («Павел I», «Александр I», «14 декабря»), рассказывает о попытке государственного переворота, названного историками «восстанием декабристов». Но было ли это восстание? Кто такие «декабристы»? По Мережковскому: неискушенные романтики, мечтающие о светлом будущем, о великой России без рабства и беззакония, не имевшие ни малейшего представления, как перестать наконец мечтать, разглагольствовать и начать действовать. Почему эти наивные романтические мечтатели с жаждой крови (жуткий парадокс) не понимали, что они обречены? Почему они не могли договориться и выработать чёткий план действий? Почему они только много говорят, пьют, хвастают, «о России думают»?

 

«...не делатели, а умозрители. «Планщики», теорики, лунатики. Ходим по крыше, по самому краю, а назови любого по имени, – упадет и разобьется оземь. Все наше восстание – Мария без Марфы, душа без тела. И не мы одни, – все русские люди такие же: чудесные люди в мыслях, а в деле – квашни, размазни, точно без костей мягкие. Должно быть, от рабства. Слишком долго были рабами». Это говорит накануне «восстания» Оболенский, развивая мысль Рылеева. Накануне! Когда уже всё решено, и не должно быть сомнений.

 

«Восстание» обернулось моральной дилеммой: можно ли переступить черту, допустить насилие, начать «новое светлое будущее» с кровопролития? Противник, если и задававший подобные вопросы, не из моральных побуждений, а из трусости, переступил первым и был не способен остановиться. Метания на Сенатской площади едва вступившего на престол Николая показаны очень подробно, но почти ничего не говорится о том, как было принято решение казнить зачинщиков, да еще таким чудовищным средневековым способом (повешение как милость, хотели четвертовать) в стране, где смертная казнь была под запретом.

 

Более того – власти даже не пытались понять причин «бунта», выяснить, чего добивались его организаторы. Следствие свелось к сбору доказательств (точнее, взаимных обвинений) и призывам покаяться. Такие отвлечённые категории, как свобода, права, законность, были отброшены и осталось только одно – цареубийцы, как клеймо.

 

Мережковский очень подробен, и из незначительных деталей складывается история, в которую веришь. «Восстание декабристов» предстает в другом свете, когда персонажи из учебников оживают и становятся людьми со своими слабостями, привязанностями, суждениями. И завершение романа с детальным, но при этом будничным, отстраненным описанием казни по силе как бы перечеркивает всё, что было написано до.

 

 

Устраивая перекличку с предыдущими частями трилогии, Мережковский помогает читателю провести между ними параллели. И прослеживающаяся нить: убийцы одного царя (Павла I) судят тех, кто покушался (весьма робко) на другого, объединяет части трилогии в единый текст, поднимающие непростые вопросы о прошлом (и настоящем) нашей страны. Возникает острое понимание, что Россия обречена: идеалистам её не спасти, а к чему приведет бунт черни заведомо известно. Поэтому заключительный посыл Мережковского кажется отстранённой христианской утопией, которой он пытается загладить тот факт, что жертва была напрасной. Современники не поняли (в большинстве своём), потомки не вняли. О масштабах последствий даже говорить не хочется. 

История одного ареста

(о повести Лидии Чуковской «Софья Петровна»)

Напечатанная в конце 80-х «Софья Петровна» до сих пор остаётся малоизвестной. Главная ценность этой небольшой, но сильной повести в том, что написанная во время большого террора она несёт на себе отпечаток того страшного времени.

 

Увидеть, понять, осознать, что представляли собой сталинские репрессии, можно на примере истории одной женщины, довольно короткой, написанной просто, но живо, с тонко и умно подмеченными деталями, правильно подобранными словами. Одной истории, одной из миллионов. Увидеть в ней обычных людей с обычными мирскими потребностями, взглядами, мыслями. Увидеть того самого обывателя, на которого вдруг обрушивается то, что он не может понять и постигнуть.

 

Софья Петровна предстает перед нами как живая во всей своей незатейливости. Она – то самое большинство, которому необходимо внешнее благополучие и ничего больше. Она верит во всё, что пишут газеты (не вникая при этом в политику), она смирилась с тем, что у нее забрали квартиру (оставив одну комнату), она вырастила правильного идейного сыночка, у нее всё получается на работе, она умеет со всеми ладить. Она приспосабливается ко всему, и жизнь её течёт ровно и размеренно. Вокруг арестовывают людей. Трудно поверить, но они враги, преступники, так надо... И идейный сынок туда же. Потому что «в нашей стране с честным человеком ничего не может случиться».

 

Очень много моментов передают абсурдность того времени и делают более выпуклым и наглядным абсурд настоящего. Как часто мы слышим, что Сталин сделал страну великой, выиграл войну и, вообще, при нём «был порядок»? Да, были «издержки», а как иначе? Да, сажали, но сажали за дело. Да и вообще, «с нашим народом по-другому нельзя».

 

Кто они – те, что кричат «Верните Сталина!»? Готовы ли они сутками, в мороз, стоять в очередях, только ради того, чтобы услышать «Не разрешено»? Или рассчитывают быть теми, кто не разрешает?

 

История ничему не учит. А может, одной истории мало. Может быть, мы сами должны заглянуть в себя и сказать: «Я хочу разобраться. Я хочу знать правду. Я хочу жить в честной, свободной стране. Я хочу не бояться за себя и своих детей».

 

Софья Петровна в конце концов сходит с ума от постоянного беспокойства, страха и унижения. Она заступается за сослуживицу, её выживают с работы. Она не верит в виновность сына, ему дают десять лет. Она избегает людей, замыкается в себе. Круг ужаса сжимается вокруг неё.

 

И когда она решает вернуться к людям, обманывая, что сына отпускают (разобрались, наконец), то получает письмо от отпрыска со слёзным призывом помочь. И что она делает? Сжигает его! Уничтожающая концовка.

 

 

Дай Бог, чтобы нас это никогда не коснулось.

Comments: 0