Алексей Самсонов

Самсонов Алексей Андреевич

17 лет

Ульяновский Государственный Университет 

Номинация "Проза"

Придержите двери

«Странная вещь. Время удивительная штука. Когда ты молодой,у тебя полно времени. Разбрасываешься им налево, направо. Пару лет туда, пару лет сюда… А потом становишься старше и вдруг «Господи! Сколько мне осталось? Тридцать пять зим». Только подумай. Тридцать пять зим...»

©Бойцовая рыбка

Она появилась из ниоткуда. Запыхавшаяся, пытавшаяся застегнуть рюкзак на плече девушка что-то говорила мне, но я не слышал. От недосыпа звенело в ушах, хотелось сесть и уснуть на месте. Странное ощущение: я испытывал всякое, но устойчивый звон в ушах был у меня впервые.


«Придержите двери, пожалуйста!» – наконец донеслось до моего слуха, и я судорожно поставил ногу меж закрывавшихся ставней кабины.


Она наконец вошла в лифт и хотела, было, нажать на кнопку первого этажа, но когда убедилась, что она уже горит красным, опёрлась на колени и отдышалась.

Спасибо, – восстановив дыхание, выговорила девушка. – Пришлось бы по лестнице бежать, если бы не вы.

Без проблем, – нейтрально ответил я.

Несложно было догадаться, что предо мной стояла студентка. Не столько рюкзак выдавал её – много кто носит такие с собой – сколько весь образ. Пурпурная толстовка в полоску, лёгкие чёрные джинсы и короткие, чёрные как смола, наспех уложенные волосы, прикрывающие чистый белый лоб.


Ксения! – протянула мне руку моя новая знакомая.

Владимир… – запинаясь, ответил рукопожатием я. – Но все зовут меня Вовой.

Студенческая жизнь это довольно тяжёлый забег каждым утром, ты бы знал.

Знаю. Я же тоже учусь.

Она посмотрела на меня удивлённым взглядом. Я не похож на студента? Я выгляжу недостаточно не выспавшимся?


Так ты тоже?…

Ага.


Повисла небольшая пауза.


И на что, Владимир, ты опаздываешь в этот раз?

Сценический образ. На втором курсе я стал опаздывать на него в два раза чаще.

Так, погоди. Ты тоже на театральном?

Интересное совпадение, мать его, слишком интересное, чтобы быть правдой. Или чем похуже…


Второй курс.

Так это же здорово! Я вот только перевелась.

И как? Нравится?

Безумно!

Даже немного завидую. Я начал терять интерес к учёбе уже на твоём сроке обучения.

Пауза снова прервала нас на пару секунд.

Твою мать, просто блеск!

Что… Что случилось?

А ты не замечаешь?

Она оглянулась по сторонам, думая, что с ней что-то не так. Даже посмотрела на потолок, потом вскользь увидела табло, показывающее этаж, который проезжал лифт.


А! Действительно, мать его, блестяще! – от досады разведя руками, прикрикнула Ксения.


Лифт застрял. Теперь мы бесповоротно опаздывали.

Диспетчер тоже не выспался. Иначе я не знаю, как описать то, что вместо ответа мы услышали невнятное «да, с-час, спецалист уж в пти».


Однако лифт стоял уже 20 минут. Мы с Ксенией сидели на полу лифта, пили чай из её термоса – чай, кстати говоря, был едва тёплым, но довольно вкусным – и разговаривали на тему учёбы.


Связи до сих пор нет, – проронила девушка, смотря на экран телефона.

Кто же ждёт звонка в такую рань?

Парень мой. Сидит пол ночи и ждёт, как бы я ему позвонила.

Снова затишье. Естественно, у неё кто-то уже есть. Понадеялся тут. Второй десяток от роду, до сих пор в сказки про судьбу верит.

Ксения неожиданно засмеялась, прервав мои размышления о бренности бытия.

Да маме я позвонить хотела! Ма-ме! – ещё пуще хохоча, напевом говорила девушка. – Нет у меня никого, кому я такая нужна?

Да. Я тоже до сих пор никому не пригодился. Видимо, у человечества ещё есть вкус на хороших людей.

Ой, да ладно тебе. На вкус и цвет, как говорится… – затухая в своей уверенности, отвечала моя спутница по несчастью. – Хотя… От этого легче не становится. Порой, хоть вой с тоски, даже соседи сверху не ответят.

И только небо может услышать наше одиночество... – полушёпотом ответил я, разговорившись от столь тёплой атмосферы.

Проходит буквально секунд десять. Я замечаю на себе её взгляд, от неловкости момента я даже как бы невзначай смотрю на время в телефоне. Я снова наговорил лишнего. Я снова разоткровенничался с человеком, которому до такой чуши нет дела. Почему и дня не проходит без того, чтобы я не налажал?

 

Слушай… Давай никуда не пойдём?

М-м-м? – удивлённый таким предложением ответил я.

Может, к чёрту эти пары? Давай пойдём ко мне? Посидим на балконе, выпьем ещё чая, посмотрим кино... Давай проведём день, как нам хочется? – смотря мне в глаза, говорила Ксения медленным тёплым тоном.

Я думал, что в тот же момент проснусь, ибо не бывает таких вот предложений в реальности. Всё это великолепие для фильмов и книг, но не для жизни. И уж точно не для моей.


Спустя пару минут мы приехали на первый этаж, лифт наконец раскрыл двери, и можно было идти дальше.


Но ни один из нас не сделал и шагу к выходу из получасовой западни. Ксения нажала на кнопку своего этажа, двери закрылись, и я провёл один из самых лучших дней в моей жизни за чаем, разговорами о вечном и кино. Я пробыл в гостях у девушки до вечера. Тогда я чувствовал себя самым счастливым человеком во всём этом холодном и отчуждающем городе.

***

Шло время. Стоило пару раз моргнуть, как мне уже давно перевалило за 20. Вуз я с горем пополам закончил. Она тоже. С того самого дня, как мы решили просто остаться дома, было сложно перестать думать о роли Ксюши в моей жизни.

Я никогда не учился стабильно хорошо, но во мне она видела наставника. Сколько я ей не объяснял, что наша разница всего в курс никак не возвышает мой уровень знаний, она просила рассказать мне ещё больше.

Она знала меня как облупленного, я же не мог этим похвастаться. В шутку я даже ожидал, что вытянув достаточно информации, она просто исчезнет. В самом же деле, я не хотел, чтобы она уходила.


В некоторых сказках всё же приходится разочаровываться: работу по специальности я так и не нашёл. Устроился в какой-то салон связи недалеко от центра. Работа была не пыльная, платили достаточно, чтобы не голодать. Ксюша же, наоборот, каждый день была на прослушиваниях. Пусть она и каждый раз возвращалась ни с чем, я верил, что она обязательно найдёт работу. А пока мы могли всё так же пересматривать фильмы пятилетней давности и пить уже приевшийся вкусовым рецепторам чай, изредка разбавляя его какао и кофе по скидке.

Однако тот день был особенным. Я достаточно долго копил деньги, чтобы прийти к логичному исходу наших с Ксюшей отношений.


Просто представь, что в других вселенных тот лифт не застрял, и мы просто разошлись по делам!


Мы лежали на кровати посреди вечера. Была зима. На потолок проецировалось изображение бесконечного множества звёзд на фиолетово-синем ночном небе. Не помню, когда этот проектор оказался у меня в доме, но я всегда включал его, когда Ксюша приходила ко мне. А приходила она каждый день. В один день я даже удивился, что под вечер она куда-то собралась уходить. Я настолько привык к её присутствию, что начал воспринимать её за сожителя.

И мне это нравилось.


Благо, нам повезло. А может, лифт так всё за нас решил? – не отрывая взгляда от звёзд, отвечал я.

И проспать в одно время нас тоже побудил кто-то со стороны?

И всё же, не удержи я двери, уехал на полчаса в этом лифте, пока ты спокойно пошла бы на пары.

 Я взглянул на её прелестные чёрные волосы. В свете звёздной круговерти они

выглядели бесконечно тёмными. Глаза отражали будто бы каждую частичку космоса. В этом человеке горел огонь неугасимый. Она желала жить так же страстно даже спустя столько времени. И когда наши взгляды пересеклись, я взял её за руку и вытащил из кармана кофты маленькую синюю коробочку.

В ней было кольцо. В тот вечер Ксюша сказала мне «да».

***

Моргаем ещё пару раз и видим, что мне уже 30. Жизнь не становилась легче, что неудивительно. Ксения готовилась к родам, родители вовсю хлопотали на благо будущего ребёнка, а я просто любил её. Любил девушку, которая однажды просто предложила выпить чаю у неё дома. Поистине, великие вещи происходят спонтанно.

Так же спонтанно проходит месяц, другой. Я уже с ребёнком на руках. Девочка.

И именно когда из роддома мне вынесли свёрток с моей дочерью, меня начал пугать тот бешеный ритм жизни, в котором я провёл около десяти лет.

Нет, я не был несчастен. Наоборот. Всю жизнь я думал, что так и загнусь в одиночестве, иногда размышлял об этом всерьёз, как о факте самим собой разумеющемся.


Но куда вдруг улетела моя… наша молодость? Где эти беззаботные посиделки у телевизора? Прогулки по торговым центрам без причины? Куда делись такие простые, но такие задушевные мгновения?


Испарились. Стёрлись в пыль.


Я всё так же любил свою жену. Но мысль о навсегда ушедшей молодости никак не укладывалась в голове. Думаю, Ксюше тоже было трудно воспринять это так сразу. Оставалось только взяться за руки и ни за что не отпускать друг друга. Моя любовь к Ксюше и так не вмещалась в пару десятков квадратных метров, так что даже ветер не был способен отобрать её у меня.

У ветра и так была довольно тяжёлая ноша: он забирал наше время и уносил его туда, откуда оно уже никогда не возвращалось.

 

И вот мне перевалило за 40.

Бесконечный марш времени. Всё, что я помню, это кредит для того, чтобы собрать дочь в школу, и бесконечная ипотека на двушку где-то недалеко от рабочего района. Про какие-то желанные покупки можно было даже не мечтать. Зарплату приходилось растягивать, покупать дешёвые продукты, а остальное отдавать на оплату долгов. Страшно было не столько вылететь на улицу, сколько просто осознавать, в какой кошмар превратилась твоя жизнь. Я старался не пить слишком много, хотя иногда это желание оставаться в адекватном состоянии было мне не по силам.

Я не хотел запомниться своему ребёнку как щетинистый мужик, который просто приходит к десяти вечера домой, ест, выходит покурить на балкон и ложится спать. Хорошие отцы, отцы друзей моей дочери, всегда довозили своих детей до школы сами. Не сложно догадаться, что под определение «Хороший» я никак не подходил. Маршрутка — мой единственный повседневный транспорт.

Что до жены? Мы виделись чуть больше, чем с дочерью. Дочь не знала, во сколько я ложусь спать, ибо засыпала раньше, а Ксюша...

Ксюша была единственной отдушиной за весь день. Она готовила ужин, обнимала меня каждый вечер по несколько раз, говорила со мной, но старалась не донимать, если видела, что я устал и не готов к разговору.

Иронично: я хотел бы сказать ей, что из последних сил бы говорил с ней после работы… Но на это тоже не было сил. Когда я успел стать таким слабым? Хоть и вопрос «Когда» подходил под каждый вопрос о моей жизни, именно слабость вызывала у меня больше недоумений. А потом я начал работать в две смены, это началось полгода назад. Очевидно, это и высосало из меня остатки энергии.

Да, Ксюша была моим облегчением в абсолютно монохромном мире постоянной работы и усталости.

 

Но даже так было не всегда.

Мы стали часто ругаться. Сначала мы быстро успокаивались, потом это переходило в брань, а дальше ничто не могло остановить этот кошмар. Я бы хотел, чтобы Ксюша успокаивалась. Я бы хотел, чтобы она просто обняла меня после работы, а не доканывала вопросом, почему я не могу трясти зарплату с начальства раньше срока. Я уже не смотрел в будущее. Оно пугало меня. Я знал, что не проживу долго с таким образом жизни. Хотелось, чтобы всё сложилось не так. Эту жизнь нам навязывают с детства? Все говорили нам, что счастье в крепкой семье с детьми. Но какое счастье от жизни в семье, ради которой ты не живёшь, а работаешь?

***

Ты не можешь просто взять детей и уехать!

Ещё как могу, грёбаный псих! Я не собираюсь дальше жить с тобой, а оставлять дочь с тобой – тем более!


Она уходила от меня. Я помню силуэт её уже в десятый раз крашеных волос. Она пыталась скрыть свою седину за бесконечными слоями краски. Она пыталась скрыть… свою старость.

Я хотел сказать ей что-то. Но что ты можешь сказать, когда человек, с которым ты прожил всю свою жизнь, просто собирает вещи и уходит, ведя за руку вашего с ней ребёнка? Какие слова способны что-то изменить?

Поэтому я молчал. Она повесила на плечо последнюю сумку, небрежно ухватила дочь за руку и вышла из дверного проёма.

Я невольно двинулся за Ксюшей. Я не мог просто остаться в этой богом забытой бетонной коробке и ждать, пока она окончательно исчезнет из моей жизни. И вот мы у дверей лифта. Время тоже его не пощадило: он пожелтел, кнопки стёрлись, лампа слабо мерцала. Казалось, что этот лифт тоже был частью моей жизни, а не просто местом, где всё началось…

И через мгновение закончится.

Почему? Почему?! Ты прекрасно понимаешь, что мы не сможем выжить отдельно! Ты всегда знала, что мы живы лишь потому, что всё это время были вместе. И теперь ты готова отказаться от этого?

Лучше я буду самостоятельной, чем подвергать себя и ребёнка такой опасности, как ты!


Каждое слово было сравнимо порезу острейшей бритвой. Порезы были грубыми и метили в самые старые раны так, чтобы боль была глубокой и ноющей, изматывающей, словно горячка, сравнимой сильнейшей тошноте.

Ксюша вошла в лифт вместе с дочерью. Та смотрела будто сквозь меня мокрыми от слёз глазами. Что она думает? Что я выгоняю их? Или она думает, что папа с мамой просто ругаются? Такое ведь уже было, так ведь?


Не плачь, солнце. Всё хорошо… – шепнул я ей, пытаясь улыбаться как можно правдоподобнее, пусть это и давалось с большим трудом. Я привык жить через силу.


Звук закрывающихся дверей кабины лифта напоминал паровозный гудок, оповещающий о начале движения поезда. И в этом поезде уходило вечное, безвозвратное…

В последние секунды – они казались мне вечностью – я посмотрел прямо в глаза девушки, с которой провёл самые лучшие годы жизни. Голос уже сильно хрипел от подступившего к горлу кома, поэтому я почти шёпотом сказал: «Мне жаль».

Внезапно лицо Ксюши изменило выражение с озлобленного на усталое: «Мне тоже», – ответила она.

Я не собирался уходить. Я закрыл глаза и слушал, как медленно опускался лифт. Звук прекратился. Я решил, что они доехали до первого этажа – достаточно быстро, стоит сказать – и открыл глаза.


Тогда случилось, пожалуй, самое ужасное в моей жизни. Лифт начал прерывисто скрипеть, после чего я услышал звук лопнувшего страховочного троса. В глазах застыл ужас. Я слышал, как кабина лифта рухнула в шахту. Слышал крики. Крики моей жены и дочери.

Я начал задыхаться. Они погибли. Они погибли в один миг. Не знаю как, но тогда я точно знал, что они не могли выжить. Я пытался кричать, но дыхания не хватало. Я упал на пол и просто зарыдал, пытаясь выдавить из себя хоть какой-то звук. В ушах повис невыносимый звон. Я потерял сознание.

***

«Придержите двери, пожалуйста!» – донесся до меня сквозь звон в ушах чей-то голос.


Я в панике открыл глаза, не понимая, откуда идёт голос. Я снова в лифте. Прислонившись к стене, я смотрю на подъезд, до боли знакомый.

Это… Мой подъезд?!


«Пожалуйста, подержите двери!» – снова раздалось со стороны выхода из лифта.

В ушах всё ещё звенело, дыхание сбивалось, я ошарашено начал ощупывать себя, и обнаружил не менее пугающий факт: мне снова около двадцати.

Это был кошмар? Бывают ли такие длинные сны? Что вообще со мной происходит?!

Недолго думая, я протиснул ногу промеж дверей. Они покорно открылись. Тогда я понял, откуда шёл голос. Этот голос я слышал 20 лет назад… Ксения, молодая и энергичная, влетела в лифт, пытаясь отдышаться.

Я видел её свежие, пахнувшие елью чёрные угольные волосы. Всё та же пурпурная кофта в полоску, джинсы… Этого не может быть!

Сразу перед глазами пролетел тот момент, когда я потерял её. В одночасье она погибла. И теперь стоит здесь. Молодая, здоровая и полная жизнелюбия.

Я дико захотел обнять её, расцеловать, сказать, как люблю её. Но понимал, что всего этого просто не было. Никакой долгой жизни не было! Нам по двадцать лет, мы молоды и ещё не знаем друг друга. Неужели это повторится снова? Неужели это был не просто сон?!

Тогда я принял единственное верное, как я считал, решение. Я вышел из лифта.


Что-то случилось? – неожиданно донеслось из-за спины. Её голос… Как же я был рад вновь слышать её голос.

Д-д-да. Я з-забыл ключи дома. Вы не ждите, не то опоздаете на пары.

Да, я и впрямь опаздываю, – посмеиваясь, ответила она, не задумываясь о моей догадливости.


Двери лифта загудели, напоминая всё тот же злосчастный гудок поезда.

Я посмотрел Ксюше в глаза. Она стеснительно отвела взгляд, но потом продолжила смотреть на меня в ответ.


«Так будет лучше, Ксюш», – прошептал я, сжимая кулак от безысходности и бесконечной злобы на жизнь.

 

«Я люблю тебя».

 

Двери закрылись, по щеке пробежала слеза.

Дабы оправиться от произошедшего, – если это было вообще возможно – я закрыл глаза и подумал: «Вот сейчас лифт остановится, и она точно опоздает на пары».

Но лифт не остановился. Более того, он ускорился. После чего я услышал звук, который за один раз смог крепко въестся в мой рассудок. Страховочный трос порвался. Лифт полетел навстречу шахте.

Я не слышал ни крика, ни единого звука. Ксюша, наверное, даже не осознала, что через секунду погибнет.

Удар. Грохот упавших обломков. И тишина.

В этот момент я был готов прыгнуть с ближайшего балкона или застрелиться. Я был на грани сумасшествия, но ком в горле уже не мешал дышать. Я повернулся, дошёл до дверей своей квартиры, провернул ключ два раза и вошёл. В квартире было так же тихо, как и во всём мире в тот момент. Я вышел на балкон, достал одну сигарету из пачки и дрожащими руками подкурил себе от спичек.

Я видел перед собой абсолютно белое небо. Будто вместо него был холст. Холст, который никогда не будет разрисован. Не для меня.

Я прекрасно понимал, что сегодня никуда не собираюсь идти. Я вдыхал дым, не замечая капли дождя на лице.


Тогда я осознал, что случилось со мной.

Лифт никогда не ехал до первого этажа. Он вёз нас к одному исходу. Он перенёс нас от начала жизни до её конца.

 


После того дня я больше никогда не пользовался лифтом в своём доме. Его двери закрылись для меня навсегда.

Многоликие

Ещё с детства я мечтал, чтобы мой разум опьяняли аплодисменты, а не алкоголь. Ещё с юношества я тренировал актёрский талант, который так давно сидел глубоко во мне.

 

Но всё, что опьяняет моё сознание сейчас — это месть.

 

-Что-что? Ты хочешь кричать? Не напрягайся, у тебя это плохо получается. Трудно кричать, когда ещё тёплый ствол револьвера утыкается тебе в нёбо, и ты слышишь, как спусковой механизм нетерпеливо поскрипывает, так и норовясь лишить тебя полной багровой краски жизни. Уже чувствуешь? Да, смерть как никогда близка к тебе…

 

***

 

Я был великолепен. При устройстве в лучший театр этого заплесневелого города я не испытывал совершенно никакой конкуренции, а на прослушиваниях даже самый зачерствелый скупердяй подчёркивал, что я — новая звезда театра.

 

Каждый день я просыпался и видел тот чёрно-белый мир, который мне было предназначено раскрасить, и только один человек в этой глубокой выгребной яме являлся настоящей личностью. Словно бриллиант, так же, как и я, застрявший в грязи, Хелен Ногард была самой настоящей актрисой, талант которой старательно закапывали.

 

Её родители, ещё большие глухие невежи, чем жюри в театре, отрицали актёрское искусство как искусство в целом. Бедствие, они вообще не признавали прекрасного! Будучи самыми религиозными людьми из всех мне известных, родители Хелен отказывались оплачивать ей обучение в театральном училище. Они заставляли дочь молиться, молиться Богу, чтобы тот уберёг её от греха ношения масок, ибо актёр — есть «дьявол», а «дьявол» — многолик и неисчислим. Быть актёром и играть разные роли для них означало уподобиться злу, стать тем, чем стал «дьявол».

 

Хелен уходила из дома, угрожала, шантажировала, блефовала — делала всё, чтобы убедить консервативных родителей, что театр это её мечта и что она не сможет жить без сцены.

 

Девушке некуда было идти. Она ночевала у друзей, знакомых. Иногда приходилось ночевать прямо на улице. Я подобрал её в совсем безнадёжном состоянии и позвал жить к себе. Ей было нечего терять, и Хелен переселилась ко мне на постоянную основу. Я водил её к себе на работу в тот самый театр, который так манил юную актрису. Она с замиранием в сердце и пламенем в глазах смотрела на мои репетиции. Хелен всегда на них присутствовала. Уже через неделю Хелен стала моим самым большим фанатом, и каждый, кто так же, как и она, был на репетициях, мог заметить, что на длинных монологах я смотрел ей в глаза. Будь она даже на самых дальних рядах, я видел тот самый огонь, который побуждал меня творить прекрасное каждый день.

 

С того самого дня как Хелен поселилась у меня дома, я каждое утро ощущал присутствие прекрасного у себя в комнате. Я чувствовал, что сами боги актёрского искусства послали на землю это рыжеволосое чудо, чтобы оно озарило этот проклятый мир своим светом. Светом, который озарил меня в первую очередь. Светом, который мог сделать светлым даже самый тёмный зал.

 

Светом, который никогда бы не угас, если бы не сегодняшний день.

 

Шёл снег. В нашей с Хелен комнате было темно. Она расчёсывала свои прелестные короткие волосы, как вдруг зазвонил домашний телефон. Девушка словно подлетела к телефону и приняла вызов. Через пару мгновений Хелен вернулась в комнату и, взяв меня за руки, сказала:

 

- Мой Адам! Моя прелесть! Это мои родители, они пересмотрели своё поведение и теперь готовы оплатить моё обучение! Я так счастлива!

 

Её невероятное ликование на мгновение заставило ликовать и меня тоже. Но тут же моя вторая личность намекнула мне, что дело нечисто.

 

- Когда они узнали, что теперь ты живёшь со мной, они очень взбудоражились. Когда они узнали, что ты уже успела доказать своё мастерство в театре и готова после обучения начать там работать, они вовсе меня возненавидели. Тебе не кажется это странным?

 

Холодные руки обхватили моё тело, и Хелен крепко прижалась к моей груди:

— Я всегда знала, что рано или поздно они отойдут от этих своих суеверий. Я точно уверена, что теперь они не против моей карьеры в театре. Ты представляешь себе это, Адам? Я закончу училище, и мы будем лучшей парой в театре! Мы будет покорять умы людей, мы покажем этому миру настоящую любовь! Любовь, которая ничего не боится!

 

Я полностью чувствовал её слова. Они лились, словно тёплый мёд. Мурашки от одной мысли о нашем личном счастье проходили по всему телу снова и снова. Это и затуманило мой разум.

 

- Хелен. Мой бесценный ангел. Мой прекрасный цветок. Если это так, то иди. Я вернусь с репетиции, и мы вместе отпразднуем начало твоего обучения. Будем вместе сидеть в этой тёмной комнате и пить лучшее вино, которое я куплю по дороге домой. Иди же, любовь моя. Увидимся вечером.

 

Я поцеловал её. Поцеловал так горячо, как только мог. Обычно люди в отношениях воспринимают поцелуи как нечто само собой разумеющееся, но наши с ней поцелуи были самым страстными. В них чувствовалась вся бесконечная любовь, которую только можно выразить. Это был наш поцелуй в нашей маленькой тёмной комнате. Этот поцелуй был последним.

 

Снег повалил ещё сильнее, чем утром. Когда я покинул здание театра после затяжной репетиции, я сразу отправился в местный маркет, чтобы купить любимое вино Хелен. И вот уже через пару мгновений я стоял в прихожей своей квартиры, держа бутылку красного полусладкого в руке. Моя Хелен ещё не вернулась домой, что изначально показалось мне странным.

 

Я вышел на балкон. В городе уже стемнело. Я достал сигарету из свежей пачки и закурил. Вместе со вкусом вишнёвого дыма я ощущал вкус того невероятного наслаждения нашей вечной любви. Словно Адам и Ева, Альфа и Омега, начало и конец драматургии, мы будем покорять сцену за сценой, город за городом, страну за страной. Нас ждёт известность! О наших дуэтах будут слагать легенды! Мы просто созданы друг для друга!

 

Мои полёты в воздушных замках были прерваны звонком. Я поднял трубку.

 

- Слушаю.

 

- Эта кровь на твоих руках, демон! Мы пытались спасти её! Мы говорили, что это будет грехом! Но она пала! И всё ты! Ты — дьявол, которым могла стать наша дочь! Господь мне судья, и он видит, что теперь Хелен предстала перед ним, ибо спасена она от греха!

 

Звонок оборвался. Мои ноги подкосились, и я упал на пол. В ушах звенело до тех пор, пока ко мне не пришло осознание того, что случилось.

 

Внутри меня что-то сломалось. Я быстро выбежал из квартиры и направился к дому родителей Хелен. Я спотыкался, пробирался через сугробы и наконец добрался до той злополучной двери, которая не раз видела, как рыжеволосая девушка в слезах сбегала из дома.

 

Не успел я войти в квартиру, как раздался выстрел.

 

Пуля пролетела в паре сантиметров от меня. Предо мной предстал отец Хелен. Он, судя по всему, был испуган промахом и выронил револьвер из рук. Его жена стояла рядом с ним и смотрела на меня как на дьявола во плоти.

 

Я невольно посмотрел на пол. Именно в этот момент я понял, что у меня отняли самое дорогое. Тот человек, что освещал моё серое бытие, лежал без дыхания. Рыжие волосы Хелен были испачканы кровью, а её прекрасное слегка бледное лицо изображало безразличие. Карие глаза, что с такой любовью смотрели на мои репетиции, больше не сияли. Она видела свою смерть.

 

Я с ужасом осознал, что Хелен была застрелена собственным отцом. Это окончательно убило мою веру в человечность этих людей.

 

Шум в ушах сменился звуком биения пульса, я почувствовал, как мои глаза налились кровью. Пришло время сыграть свою последнюю роль.

 

Я закрыл глаза Хелен нежным движением руки и медленно поднялся с колен.

 

- Демон! Изыди! Изыди!! Её было не спасти! Это всё ты! Завещал Господь опасаться лукавого, ибо многолик дьявол и таится он среди людей! Ты и есть…

 

- Три патрона из шести, — я вставил барабан револьвера на место и перевёл его в боевое положение. — Ты выстрелил 3 раза.

 

Я приблизился к отцу Хелен на пару шагов.

 

- Одна пуля предназначалась мне. Значит, ты… Ты выстрелил в собственную дочь 2 раза. Ничтожество…

 

Я стоял уже в двух метрах от убийцы.

 

На минуту в комнате повисла полнейшая тишина. Снег ложился ещё более беззвучно, чем обычно. Казалось, будто время остановилось.

 

- Сегодня каждая пуля достигнет своей цели, — я быстрым движением руки взвёл курок и направил револьвер прямо в сторону матери Хелен, - Представление начинается!

 

Спусковой крючок плавно поддался моему пальцу. Раздался выстрел, который лишил женщину жизни. Кучное тело свалилось на пол кухни и стало истекать кровью.

 

- Одним лишним человеком меньше. Теперь твоя очередь.

 

***

 

— И вот он я. Вот он ствол. Он уже заждался. Как и я. Мы оба желаем твоей смерти. Но сначала я дам тебе шанс покаяться. Покаяться перед твоим же богом.

 

— Именно, — мужчина начал задыхаться и сильно потеть. — Именно от таких, как ты, я хотел спасти свою дочь! Ты и есть дьявол! И она могла стать такой же! Господь завещал…

 

— Господь завещал не убивать! — Я резко прервал убийцу, ударив его ногой в живот. — Ты не мог распоряжаться счастьем своей дочери, но Бог встал для тебя выше неё.

 

— Она бы сгубила себя! Если бы не ты, она бы пошла учиться на нормальную профессию, и Господь простил бы ей её грех. Мне ничего не оставалось! Я убил дьявола, которым она вот-вот бы стала!

 

Я взглянул на тело Хелен, которое уже не истекало кровью.

 

— О, нет. Ты не убил дьявола. Ты убил ангела. А дьявол здесь я. Ты породил дьявола!

 

Скрип спускового механизма был завершающим этапом представления.

 

- Я увековечу тебя… В смерти!

 

Раздался выстрел. За ним не было уже ничего. Остался только выход на поклон.

 

***

 

Я взял Хелен на руки и положил на кровать. Простыня тут же окрасилась красным.

 

- Пожалуй, нужно выйти поклониться, как считаешь?

 

Ответа не последовало.

 

- Не переживай. Я не брошу тебя. Я же обещал, что никогда тебя не покину. Пусть ты и не придёшь больше на мои репетиции, пусть мы и не сыграем больше парную роль, и мир никогда уже не увидит тот свет, что ты принесла с собой. Мы всё равно будем вместе.

 

Я тихо повторил слова, сказанные перед моим первым убийством «Сегодня каждая пуля достигнет своей цели».

 

Я не солгал.

 

- Сейчас мы снова будем вместе, и нас уже никто не разлучит.

 

Я приставил дуло револьвера к виску и взвёл курок. Это был конец. Перед глазами пролетело всё. Наши медленные танцы, наши совместные роли. Я вспомнил, как убедил жюри дать Хелен роль и как она отлично себя показала. Я вспомнил те слёзы счастья, которые лились из её ярких глаз, после того как публика осыпала её аплодисментами. Тогда она подошла ко мне после представления, крепко обняла и тихо сказала «Спасибо тебе».

 

Сколько ролей мы ещё могли сыграть? Это уже не важно. Я сыграл свою лучшую роль в этой жизни.

 

- Занавес. 

***

 

И последняя новость из мира культуры на сегодня. Спектакль «Багрово-красный Адам», который должен был пройти завтра, отменён по неизвестным причинам. Театр, в котором должно было пройти представление, отказывается комментировать ситуацию. Всем, кто уже успел купить билеты, будут возвращены деньги, а перенос спектакля не предвидится.

 

Переходим к новостям погоды:

 

 

Завтра ожидается похолодание до 20 градусов мороза. В течение всего дня высока вероятность выпадения месячной нормы осадков. Эта зима обещает быть самой снежной за всю историю города…

Жизнь это танец, который никто не репетировал

И все танцуют как умеют

 

Никогда не прощу себе эту слабость. Или я уже простил? Впрочем, какая разница, скорее, эта слабость была мне самому приятна. Но так вести себе я больше точно не стану. Никогда.

Всё началось в лагере. Лесничество, пионеры и прочая шелуха. Но я и подумать не мог, сколько боли и одновременно наслаждения и получу от этой смены.

 

I

 

— А шторы здесь вообще вешают? — солнце светило сквозь окно нашей тесной комнаты скорее по-летнему, чем по-осеннему, поэтому этот вопрос был весьма спонтанным.

 

— Какая разница? Мы всё равно не будем торчать в комнате всю смену. Мы ведь сюда не за этим приехали, так? — отвечал мне мой приятель, который уже был во всю готов заводить новые знакомства. Типичный экстраверт, каким всегда и был.

 

— Ну и зачем мы сюда приехали, если не секрет? — спросил я для растягивания непринуждённого разговора, переодеваясь в более официальную форму.

 

— Знакомиться, отдыхать, цеплять девчонок, — ответил приятель, делая ударение на последних словах.

 

— Тебе лишь бы за юбками побегать. Не надоело?

 

— Нет. Таков уж мой характер.

 

И дальше как по накатанной: знакомство с соседями, первый лагерный обед, открытие. Ничего особенного. Дальше свечка, половина ночи без сна и, наконец, заслуженный сон.

 

Это была моя первая спокойная ночь в лагере. Первая и последняя.

 

II

 

Смог бы я заметить её среди такого количества народа? Нет. Не смог бы. Хотя сейчас я мог бы с лёгкостью найти её одну в полном людьми зале. Я болен, не иначе.

Квестектив. Квес-тек-тив. Я раскладывал это слово по слогам раз за разом, пытаясь понять, что нам собираются подсунуть вожатые в этот раз. Тёмный зал, мерцание ламп на сцене, всё создавало атмосферу загадочности.

 

Квестектив представлял из себя (внезапно!) квест с элементами детектива. Ведущий огласил условия.

Весь корпус представлял с того момента большую психбольницу, из которой сбежал пациент. Группам нужно было ходить, держась за руки (как банально), по комнатам, расспрашивать актёров, которые играли душевнобольных, и выяснить таким образом, куда сбежал больной и как его достать. А держаться за руки, как позже выяснилось, нужно было не смеху ради. Небольшая группа актёров играла санитаров, которые должны были ловить отбившихся от группы и утаскивать в карцер. Жуткое местечко, скажу я вам.

 

Самой судьбой было предначертано… Кхм-кхм. Пожалуй, фатализм здесь ни к чему, так? Короче говоря, так вышло, что я водил за руку именно её. Можешь себе представить? В моей группе было около 25-ти человек, но так вышло, что я вёл именно её!

У неё были холодные руки. Холодные, но такие женственные, аккуратные руки. Сама она была с тёмными, струящимися до плеч волосами. Носила лёгкую шапку и клетчатую рубашку. Этот наряд теперь всегда будет ассоциироваться с ней.

 

— Боишься? — я взглянул на неё неуверенно, но что-то заставило меня вообще заговорить с ней.

 

Она кивнула головой, но не обронила ни слова. Такой жест обычно делают люди, которые не особо хотят заводить разговор. Но она не имела такой цели. Она была скорее просто немногословна.

 

— Я здесь впервые. А ты?

 

«Браво, красноречия тебе не занимать. Спроси её ещё про погоду, раз уж так пошло».

 

— Второй раз, — тихо, почти шёпотом обронила она.

 

Такое чувство, что её голос пробудил во мне какой-то фетиш. Этот голос. Я до сих пор его слышу. Если я и хотел слышать чей-то голос, когда засыпал, так это её тихий, гладкий голос, который пробуждал во мне такую нежность, которая когда-то была мне свойственна.

 

— А что было на квестективе в прошлом году?

 

— Да так, убийство. Ничего особенного.

 

— Что ж, в таком случае, этот год будет явно интереснее предыдущего! — я нервно усмехнулся, и мы продолжили путь по тёмным коридорам лагеря.

 

Мимо нас пробежали санитары. Моя новая знакомая прижалась ко мне так крепко, что я даже опешил.

 

— Боюсь я их… Уведут ещё, — сказал она, посмотрев мне в глаза, как бы оправдывая свой страх.

 

— Я не позволю им забрать тебя. Просто держись рядом, и всё будет хорошо. — Я улыбнулся, пытаясь подбодрить её. Кажется, это сработало: она улыбнулась мне в ответ.

 

Мы много говорили о самых разных темах. Музыка, кинематограф, литература — всё, что помогало ей чувствовать себя спокойно. Но даже несмотря на такие добродушные и порой милые беседы она часто прижималась ко мне, всё приговаривая «Боюсь, боюсь…».

 

Я чувствовал себя ответственным за этого славного человека в шапке и клетчатой рубашке. Мне было легче, когда я стоял в обнимку с ней, потому что знал, что ей от этого тоже легче.

 

Она дышала так кротко и прерывисто, будто стояла на морозе и замерзала.

 

Но вот квестектив подошёл к концу. Она отстранилась от меня, будто бы делая жест «да мне и не страшно было совсем». Но я прекрасно знал, что она ещё долго будет помнить этих жутких санитаров, которые так и стремились утащить её в тёмный и ужасный карцер.

 

Мы поговорили ещё немного, попрощались и разошлись. Я долго смотрел ей в след, смотря, как развевается на ветру её клетчатая рубашка, которую я успел сделать символом чего-то близкого, родного. А её волосы. Они так изящно смотрелись под тонкой маленькой шапкой.

 

Мне надо было очнуться. Дело близилось к ночи.

 

Это и стало точкой невозврата. Чёрт возьми, это была судьба, не иначе. Если таковая вообще есть, то она явно имеет чувство юмора, ибо я был жалок. Точнее буду… Буду жалок. Эта мимолётная прохладная история только начиналась.

 

III

 

Прежде чем мы продолжим, ответь мне на один вопрос. Тебе… Тебе нравится звук человеческого плача? Нет, со мной всё хорошо. Просто раньше мне нравился звук плача. Ну, знаешь, такого тихого. Знаю, в плаче нет ничего приятного, да я и не маньяк вовсе.

Просто люди делаются такими настоящими, когда плачут.

С того самого дня я постоянно следил за ней. Иногда доходило до помешательства. Я заходил к ней погостить в комнату, она была рада меня видеть. Я не мог вести с ней размеренную беседу: мне казалось, что она очень важный для меня человек, и если я не смогу поддержать диалог, то разочарую её. Из-за этого моя речь превращалась в сумасбродную кучу неуместных шуток и очень отвлечённых тем.

 

Всё, чего я хотел, так это добиться возможности танцевать с ней медленный танец на вечерней дискотеке, но она постоянно уходила от ответа: то танцевать не хочет, то уходить собиралась, то вовсе не придёт.

 

В глубине души я понимал, что я ей противен. Она не выдавала это слишком прямо, но я это точно чувствовал. Я был подобен путнику, который так сильно хотел согреться у костра, что совал руки в огонь и получал ожоги.

Она крутила мной как хотела. Избегала разговоров, но на вопросы по типу «Надоел ли я тебе?» она всегда отвечала отрицательно.

— Я наверняка вызываю у тебя отвращение, так?

— Нет, что ты! Внешность вовсе не главное в человеке. Главное, чтобы сам человек был хорошим…

Так она говорила.

А потом я сломался.

День превращался в сплошную паранойю. Всё свободное время я думал о ней и уже не отрицал того факта, что помешался. Я следил за её кругом общения и заметил, что она почти ни с кем не разговаривала. Она всегда была такая грустная, и я чувствовал себя обязанным развеселить её.

 

Я заботился о ней. Следил, чтобы она была хорошо одета, ибо на улице было довольно холодно. Спрашивал её, хорошо ли она себя чувствует, разговаривал на интересующие и волнующие её темы и всё в этом роде.

 

Ещё я любил подолгу рассматривать её. Она была стройная. Невероятно стройная. Форма лица была такой округлой, что её улыбка делалась ещё милее. Или так казалось оттого, что она почти никогда не улыбалась? Чёрт, она же и впрямь редко улыбалась, из-за этого я ценил каждый проблеск радости на её лице. Её счастье стало моим счастьем, её горе было моим горем.

 

Она полностью меня выбила из колеи. Я был уже не человеком. Я стал каким-то… телохранителем, что ли?

 

IV

 

Девушки из нашего отряда готовили общий танец. Я присутствовал на репетиции. Стоит ли мне объяснять причину, по которой я вообще пришёл?

 

Да, среди танцующих была и она, та самая, из-за которой я забыл про всё на свете. И танцевала она, скажем так, неаккуратно. Ладно, не стану лукавить, она банально не попадала в движения.

 

Она сдалась. На её глазах выступили слёзы, она выбежала из зала и направилась в свою комнату. Судя по реакции окружающих, судьба этой одинокой девушки волновала только меня одного.

 

Я чувствовал себя как на критическом расхождении сюжета от морального выбора как в какой-нибудь визуальной новелле. Сделаю ли я ей только хуже своей попыткой помочь? Или я, наоборот, просто обязан пойти и поддержать её? Я выбрал второе.

Не успел я открыть дверь в её комнату, как уже слышал тихий плач. Она тихо говорила, тихо ходила, тихо смеялась и даже сейчас, когда она была в стрессовом состоянии, она всё равно хранила тишину. Даже свет не включила, чтобы не привлекать лишнего внимания.

 

Я окликнул её по имени, но она не отозвалась. Я обнял её. Всё та же мягкая футболка. Всё тот же запах волос. И совершенно другая она. Она была настоящей, а не той особой, которая лгала и притворялась у меня на глазах без особого стыда.

 

Дальше всё как в сказке: я успокоил её, естественно, я только крепче привязался к ней и смог таки уговорить её потанцевать со мной. Но это было таким жестом скорее услужливым, как бы оплата за услуги успокоительного средства. А ведь она открылась мне.

- Я ничтожна… Я ничтожна! Я так толком ничему и не научилась. Друзья меня бросили в этом лагере. Даже танец не могу нормально станцевать, коряга!

 

V

 

Как могли мы быть с тобой лишь прохожими?

 

До сих пор помню слова той песни, которая звучала, пока мы кружились в медленном танце. Со мной танцевало несколько девушек за смену, но этот танец… Он был таким желанным. Я стремился к этому всю неделю и теперь, в последний день этой истории, я смог в последний раз взять её за талию и крепко прижаться к ней. Я чувствовал биение её сердца. Чувствовал, как слёзы стекают по её щекам и падают мне на плечо. Я не хотел, чтобы этот момент кончался. Но ведь если бы этот момент длился вечно, то он бы перестал быть просто моментом, так ведь?

 

И вот я сижу на свечке. По центру комнаты лежит всё тот же фонарик, который едва освещал пару квадратных метров комнаты. Очередь говорить дошла до меня. Пришло время сказать то, что стоит говорить на прощание.

 

— Я был безумно рад провести эти пять дней среди таких удивительных людей. Но одну особу я хотел бы отметить особенно. Она находится в сложной жизненной ситуации, и я хочу донести до неё эти слова. Знай, я всегда буду с тобой. Даже когда меня не будет рядом. Я буду поддерживать тебя в дни, когда ты решишь, что тебя бросили все. И ты забудешь меня. Мы разойдёмся, и ты будешь жить, забыв этот страшный период словно кошмар. Так будет лучше. Просто вспомни меня однажды дождливым вечером. Вспомни при раскате грома, что был где-то такой человек, которому ты была важна. Для которого твоё имя не пустой звук. Для которого было высшим удовольствием наблюдать, как ты жизнерадостно смеёшься. Мы состаримся, у нас будет полно других забот, но мы будем всегда помнить этот период наших жизней. Помнить, что мы были когда-то сведены красной нитью судьбы и так же резко разведены. Пожалуйста, пусть у тебя всё будет хорошо.

Спокойной ночи.

 

VI

 

— Надеюсь, ты прекрасно понимаешь, что в девушке главное душа?

 

Это был наш последний разговор перед сном. Нет, уже не с ней. С моими соседями по комнате.

 

— Ой, да ладно тебе. Ты просто не шаришь. В девушке важно, чтобы было за что взяться. В прямом смысле, ухватиться так, прочно, во время медляка! — этот вечно активный друг никогда не менял своих взглядов на суть слова «Красота».

 

Я сжимал в руке кусочек потускневшей бумаги. Этот клочок стал напоминанием о ней. Всего пару минут назад я вышел за чайником в конце коридора, где меня ждала она. Я дружелюбно улыбнулся ей, хотел было пожелать спокойной ночи, но не успел. Она протянула мне бумажку и положила её прямо мне в руки. Улыбнувшись, она подмигнула и последний раз посмотрела мне в глаза.

 

— Позвони, если что… Спокойной ночи.

 

Я развернул свернувшийся кусок бумаги. На нём было нарисовано сердечко, а рядом с ним номер телефона. Она приняла мои слова. Она благодарна мне.

 

Даже несмотря на то, сколько боли она мне принесла, я помню слова той песни. И я до сих пор задаю себе вопрос: Как могли мы быть столько лет лишь прохожими?

И всё-таки судьба перепишет всё по своим местам. Пусть теперь это будет её заботой.

— Как я и думал. Как я всегда и думал…

 

— В каком смысле? — друг посмотрел на меня с удивлением, будто был готов принять согласие с его точкой зрения.

 

Я сжал бумажку с номером телефона ещё крепче и, отвернувшись к холодной бетонной стене, ответил.

 

 

— Как я и думал. Ничего ты не понимаешь. Ни-че-го.

Comments: 1
  • #1

    антон (Monday, 17 February 2020 13:45)

    Класс!