Леонид Дементьев

Дементьев Леонид Игоревич

22 года

г. Владивосток - г. Ульяновск

Номинация "Проза"

Имя вместо сердца

            Итак, три часа ночи, 28 апреля 1994 года. Скоро придёт моя невеста.

            Сейчас, лёжа в своём доме с видом на Румынский атенеум, горящий ночными светильниками, я понимаю, что должен что-то сказать. Рядом у ветхой иконы плавится свеча. В тумане за окном теряется двор. Я пристально слежу за дорогой.

 

* * *

 

            Ещё до того как мы с матерью переехали из тихой Жимболии в городскую суету, я мечтал, как по достижении двадцатилетия поступлю в Бухарестский Университет, который когда-то закончили старшие братья — и не достигли успеха, потому что болезни губят самые прекрасные мечты людей.

            Они были юристами и любили деньги — я же хотел стать археологом и любил тайны. Мне снилось, как путём исследований я раздвигаю ворота в неизведанные катакомбы истории и в безупречной памяти храню целые века.

            Но в Жимболии я был одинок. Лишившись старших детей, мать долго не могла отойти от депрессии. Я ощущал на себе взволнованный взгляд всякий раз, когда уходил в школу, будто она боялась, что её теперь уже единственный сын может и не вернуться оттуда.

            «Это всего лишь школа, — говорил матушке, когда она, вцепившись в мой свитер, не отпускала меня за порог. — Что может случиться?»

            Приходя в школу, я одиноко садился за парту и, стараясь не попадаться на глаза особо задиристым одноклассникам, слушал скучные голоса учителей. Я не был ни большим умником, ни, что называется, «своим человеком» в классе. Его жизнь, радости и беды проходили мимо меня.

            Оказавшись в бухарестском университете через три года, я не изменил этой привычке — в то время как остальные студенты с улыбкой Драгобете дарили подругам конфеты и цветы, я зубрил биографию Габора Бетлена. Но, как и все парни моего возраста, я тоже мечтал о любви и иногда, в минуты особого душевного подъёма, скитался по закоулкам своей «альма матер» будто неприкаянный призрак в поисках жертвы. В конце концов, даже История — одна из двух женщин, любивших меня когда-либо — была позабыта.

            Это произошло 21 сентября 1993 года, в музее румынского крестьянина. Как и я, она любила читать книги и пришла только потому, что страдала от неизвестного чувства близости к прошлому — чувства, знакомого мне не понаслышке. Потом я узнал, что её звали Кристина Штефан. Какое чудесное, волшебное имя! Ещё несколько месяцев я наблюдал, как она приезжает на серой дачиалэстун, как рассматривает экспонаты, как записывает что-то в маленький блокнотик и, задумчиво уставившись в потолок, длинными волосами, как плащом, укрывает стройную спину. Охрабрев, я подошёл к ней и спросил, нужна ли ей экскурсия.

            Приняв меня за экскурсовода, она улыбнулась, подала руку. Сказала, что хотела бы увидеть старинные костюмы 18 века. Я невольно вздрогнул от прикосновения её пальцев, но с радостью, забыв про нескладность, повёл её по арочным залам, с опьянением пересказывая историю каждого костюма.

            Вернувшись, я твёрдо решил, что признаюсь в любви. Всю ночь я пролежал в раздумьях о том, когда лучше это сделать. На следующий день я снова встретил её в музее, наслаждаясь прекрасным именем, которое она носила, и тогда подарил ей книжку с иллюстрациями, деньги на которую выпросил у болезненной матери.

Кристина оценила мой подарок и, будто бы лишённый рассудка, я ещё несколько раз дарил книги, писал ей стихи, дожидался в музее и допоздна разделял с ней свободное время. Провалив сессию, я добивался её внимания, пока случайно не узнал, что у неё уже есть жених — некий старый и успешный бизнесмен.

            Холодным потом накатило на меня разочарование, ярость и печаль смешались неуловимым потоком в разуме, где только недавно цвело её прекрасное имя! Но я не мог подавить мыслей о Кристине и посещал музей так часто, как только мог, словно верил, что это могло повторить первый день нашей встречи.

            Со временем её посещения становились реже и реже, она меньше давала возможность проводить её по экспонатам, отвергала цветы и в какой-то момент... вовсе исчезла. Долгое время не видел я ни её роскошные волосы, ни её блокнот.

            Я думал, что забуду о ней. Что время излечивает раны, как любила говорить моя седая матушка. Но ни дня не проходило, чтобы я не вспоминал её имя.

            Как уже было сказано, дорогой читатель, сессия в университете была провалена «с треском». У меня оставалось два месяца, чтобы пересдать её за внушительную сумму денег. Денег, которые я хотел бы потратить на поиски моей Кристины.

            Дни проходили бесследно — в депрессиях, сменявшихся едва уловимой надеждой. Здоровье матери ухудшалось. Сначала она забывала, где лежит пульт. Затем — где туалет. Позже она весьма удивилась, когда я сказал, что уже на пятом семестре и готовлюсь перейти на шестой. И опечалилась, когда узнала, что её старшие сыновья, Том и Силвиу, погибли из-за Альцгеймера. С переменным успехом она, конечно, вспоминала разные мелочи жизни. Так, она иногда захаживала в мою комнату, чтобы сообщить, что завтрак готов. Но пришло время, когда единственное, о чём помнил её рассудок — это имена. Имена, которые она не знала, почему помнит, но которые повторяла, словно мантру, день и ночь: Том, Силвиу... Том... Силвиу...

            Они преследовали её до тех пор, пока матушка не умерла. На бессмысленное лечение нашего родового проклятья ушло много денег, поэтому я начал подрабатывать в кафе, попутно откладывая сотню-другую лей на поездку. О моей Кристи напоминало всё: в вымытых блюдах видел её лицо, в книжке заказов — блокнотик, в вине — её глаза. Я был так очарован мыслью поведать ей о своих глубоких переживаниях, что двенадцать недель беготни от столика к столику пролетели незаметно.

            Я был твёрдо намерен заглянуть в её маленький блокнот и, возможно, увидеть там своё имя. Её адрес я знал с самого начала. Улица Франклина, дом 6. Когда-то там проживал знакомый семьи, сегодня — её жених, но мне было не страшно попасться ему по приезду. Я был уверен тогда, и уверен до сих пор, что любовь преодолевает любые препятствия.

            Окончательно забросив учебу, я окунулся в тяготы переезда. Дом пришлось продать, на вырученные деньги был подобран неплохой домик на улице Франклина, который притягательно расположился у озера с двумя плакучими ивами.

            На следующий день мне позвонили и сказали, что я был отчислен за неуспеваемость и, если хочу восстановиться, должен заполнить массу каких-то документов и договориться с людьми, которых я никогда не видел, и — что возможно — заплатить за пересдачу. Знали ли они, как плевать уже мне на Габора Бетлена и историю Румынии?

            «Кристина Штефан…» — говорил я себе, просыпаясь.

            «Кристина Штефан…» — повторял, выходя за почтой.

            Следующая неделя была ознаменована тем, что бумажная волокита подходила к концу. С поставленной печатью нотариуса открылись и новые горизонты, я мог уже считаться полноправным хозяином не только нового дома, но и озера.

            И вот время пришло. Улыбнувшись рассвету, я отправился через соседние дома к месту проживания моей бесподобной Кристины.

            Влюблённому человеку не стоит особых усилий найти дом любимой. Окна были занавешены, на подоконнике стояли вазы. Я очутился внутри подъезда, представившись досадливому лифтёру разносчиком пиццы, и побрёл наверх, где, как ожидалось, увижу высокую железную дверь с решётками и звонок с мелодией какой-нибудь птицы, что остаётся в старых жилищах напоминанием об уходящем двадцатом веке.

            Однако в этот день мне не повезло. Я стучал, звонил, кричал. Кристина либо ушла, либо по какой-то причине не слышала, поэтому никто не открыл. До самого вечера я просидел под дверью, ожидая заветного скрипа, но — нет.

            То же произошло и на второй, и на третий день. Я начал думать, уж не ошибся ли, быть может, они переехали или, напротив, никогда и не жили здесь? Однако, перебирая эти предположения, приходил к одному итогу — что ищу в правильном направлении, это действительно улица Франклина, 6, пятый этаж, квартира 24. Подтвердили и соседи. Две старенькие бабушки уверяли, что переезд бы заметили, да и прежнего владельца квартиры знали по фамилии «то ли Стехан, то ли Сфенан», что очень похоже на Штефан. Впрочем, на четвёртый день они начали говорить, что возможно ошибались, а что они говорили на пятый, я забыл, когда, сжав кулаки, решился на самый сумасбродный поступок в жизни.

            Поздней ночью, найдя пожарную лестницу, я разбил окно. Уж не знаю, каким чудом я не сверзился со скользкого подоконника, одно скажу точно, мною овладело безумие, и от мрачной отваги сердце едва не вырвалось из груди.

            Если бы кто-то увидел меня, влезающего в расколотое окно, он бы заметил быстрый проблеск мании в глазах, когда я оглядывался; неуклюжесть движений, вздор моего вида. Но мне разве было дело, как я выгляжу, как смотрюсь? В тёмной комнате стояла тишина, словно кто-то специально создал её для поцелуев и созерцаний небесных звёзд.

            О, какая же невероятная глупость! Какая наивная простота! Стоило мне «врубить» свет — как комната заиграла совершенно другими красками.

            Я задрожал и, холодея от трепетного, пронизывающего кости недоумения, взирал на повешенный труп. Потом вывернуло желудок. Ещё позже я окоченел. Я хотел вызвать жандармов, но посмотрел на разбитое окно и передумал.

            Тело принадлежало не Кристине — и даже не её жениху. Это была незнакомая пожилая женщина. Кто она? Как попала сюда? Почему так похожа на мою мать, если я точно знаю, что это не мама? Я стал лихорадочно соображать, что делать, но ничего путного не приходило на ум, да и что могло прийти, будь вы на моём месте? Я, конечно, не из слабохарактерных, и за долгие годы одиночества нашёл в себе силы терпеть неприятные вещи, но это было... странным.

            Я обыскал квартиру. Шарил везде. Повсюду включил свет — во тьме казалось, что удавленная сходит с петли и с выпученными глазами идёт по коридору, и я боялся, что до того как сумею найти подсказку о местонахождении Кристины, старуха задушит меня. Однако, что удивительно, я не мог сосредоточить взгляд.

            Сейчас я точно знаю, что чего-то в ту ночь не запомнил. Упустил какую-то важную деталь. Может, дело в обоях, очень похожих на старую больничную известь? Помню, как сейчас, что, ничего не найдя, выбрался тем же путем, которым влез, и пошёл домой, опустив подбородок и прикрывая уши от шума далёких автомагистралей. Мой разум будил её образ в ветвистых деревьях, её голос — в клёкоте ночных сов. Вернувшись домой, я уснул, истязаемый кошмарами, и снилась моя Кристина... с выпученными глазами и воняющей плотью.

            Утром по району разлетелась новость о том, что неизвестные разбили окно в жилом доме на улице Франклина. Жандармерия проводила обыски, но так и не нашла виновника, к вящему моему счастью. Я заметил, что про старуху не обмолвились и словом — как будто её там и не было. Может, мне почудилось? Может, я слишком переволновался тогда? Говорят, даже у здоровых людей периодически бывают галлюцинации…

            Впрочем, не прошло и пары минут, как я совершенно забыл об этом загадочном инциденте. Журналист взялся рассказывать о хозяевах, что те, дескать, и обнаружили расколотое окно, когда вернулись с поездки, а оценив причинённый ущерб, очень расстроились. «Молодые люди планировали сочетаться браком, — передавали по телевизору, — но видимо, им придется отложить своё счастье, ведь впереди тяготы бытовой жизни».

            От услышанного во мне поселились разноречивые чувства. С одной стороны, я несказанно обрадовался новостям, это значит, есть время на попытку №2: уж на сей раз мне точно откроют дверь. С другой стороны, было стыдно признавать, как низко я поступил с имуществом любимой.

            В предположениях, как ни странно, не ошибся. Назавтра мне и правда открыли дверь — и Кристина предстала передо мной в шёлковом халате с китайскими узорами, растерянная, будто дневная бабочка, вылетевшая ночью. До этого момента мне думалось, что стоит ей выйти, как я осыплю её придуманными накануне комплиментами, красивыми и остроумными. Но что-то щёлкнуло в механизме. Под её взором я не мог пошевелить губами.

            — Привет, — наконец вылетело из онемевших моих уст.

            Она была удивлена? Растрогана? Недовольна? Этого я не понял.

            — Зачем ты пришёл, Симон?

            Так, будто ничего и не было!

            — Я... пойдём... Кристина... — Заливаясь багрянцем, я старался связать обрывки мыслей в предложение. — Ты очень...

            Мне не дали договорить. За её спиной появился жених, высокий и сильный, как скала. Раньше я не боялся его, не боялся и теперь, однако, такая зависть овладела мной при виде того, что собой представлял человек, которого она выбрала, что невольно появился и страх — но это был страх не за жизнь.

            — Кристина, — повторил я.

            — Милая, кто это пришел?

            Она вздрогнула и повернулась. Махнула ручкой.

            — Подписи собирают.

            «Всего лишь!» — отозвалось во мне.

            — Скажи, мы не участвуем в выборах.

            — Уже! — бросила Кристина.

            Мужчина ушёл. Три удара сердца заняло это мгновение. Она потянула дверь, и единственное, что я услышал от неё перед тем как дверь захлопнулась окончательно, был короткий разочарованный выдох:

            — Не вовремя ты, Симон, не вовремя...

            В наступившей тишине мне почудилось, будто мир погружается во тьму. Я спускался с лестницы, как ослепший, ничего впереди не замечая, кроме неприкаянных бликов и обманчивых стёкол. Слёзы — и те не спешили на помощь.

             Мимо наверх неслись люди — соседи, их гости, ещё кто-то, прошмыгнула кошка, второпях забиралась овчарка, но вы не представляете, каким одиноким может быть человек среди миллионов людей! Не передать этого чувства, если его не испытаешь сам. Древние люди всегда держались вместе. Но мы, нынешние, обречены утопать в одиночестве.

            С тех пор не было мне покоя. По возвращении я не известно сколько запивал горе чем попало. Да, я не из тех, кто пристрастен к подобного рода спиртному — но иногда выхода нет. И Габор, скорее всего, тоже бывал пьяницей.

            Но с моим чувством, уж поверьте, не совладает даже спиртное. Любовь прорывалась, как одуванчик сквозь асфальт, а разве это гордое растение может что-то остановить? Оно будет расти и расти... пока однажды само не умрёт.

            Но я — не умер. Я — ещё живой. Эта мысль вращалась в голове, пока увеличивались горы посуды. Мой прекрасный дом стал ничтожным, но это была такая мелочь! Стоит сделать пару вещей, и усадьба засияет, но ради кого?

            Где-то к концу седмицы я обнаружил себя лежащим на полу, каким образом я там оказался, едва ли припомню — многое забывает влюблённый разум. Одно только могу сказать, благодаря удару, на миг я пришел в себя, и этого хватило, чтобы надежда, воспользовавшись передышкой отчаянья, отозвалась: а может, есть ещё шанс?

            Ведь Кристина не говорила, что она не любит меня... она сказала, что я «не вовремя». Быть может, это «вовремя» наступит? Утром я впервые за последнее время вышел из дому, чтобы насладиться шумом листвы и рябью на озере. Да, возможно я прав, подумалось мне. Возможно, наступит.

            Отныне я только и делал, что следил за моей любимой: куда бы ни направлялась она, в магазин или прогулку в парк, я смаковал момент. Тянулись дни, недели, месяцы — мной было замечено, что они опять отложили свадьбу.

            Потом начал как бы случайно попадаться им на глаза, в эти секунды во мне ликовало всё до мельчайших клеток. Кристина улыбалась время от времени — неловко, с каким-то беспокойством и выражением усталости. Но в основном сторонилась, и я списывал это на ревность мужа.

            Чтобы не умереть с голоду, утром приходилось подрабатывать — и я очень сожалел, что не могу сопровождать Кристину на работу. Она выходила рано, и возвращалась поздно, но я не мог проследить, куда едет её дачиалэстун.

            Наступил момент, когда бабушка-соседка рассказала две неприятные вещи: во-первых, doamna Штефан и её «хахаль» переехали на север Бухареста — да, похоже, что вновь — но причина ей неизвестна; во-вторых, русские и американцы что-то не поделили, и в телевизоре «ой какие страсти». Кажется, она хотела всерьёз о последнем поговорить, но я мягко пожелал ей larevedere.

            Мне пришлось оставить плакучие ивы и озерцо и тоже переехать на север Бухареста, поближе к Кристине, поближе к «вовремя».

           В новом доме уже ничего не было, кроме кровати и холодильника, многое потребовалось, чтобы хоть как-то обосноваться на месте. Переезд не прошёл даром. Болела голова, из-за суеты трудно было вспоминать различные мелкие детали, как будто они утонули в море однообразных дней. Я выдохся и уже не мог просто следить за Кристиной. Мне нужно было воплощение моей любви — но что именно?

            Начал писать письма. Много написал их, пока не понял, что пишу с ошибками. Послание оказалось не так-то просто вытянуть из себя, потому что, стоило подумать о Кристине, пальцы сопротивлялись. «Так не пойдёт», — решил я. Оттого, что на бумаге написано Её имя, бумага не станет Её.

            Идея для плана не появилась спонтанно, она росла по мере роста любви. Взбрело мне в голову украсть её блокнотик, чтобы не только узнать, что она писала в музее, но и иметь при себе фетиш, нечто, что будет напоминать о ней всегда.

            Вышло это намного легче, чем себе представлял. Открытый автомобиль её мужа, отошедшая Кристина, туманный полдень, и я, обнаруживший заветное сокровище у переднего стекла. Такое потрясающее везение бывает лишь у самых невезучих людей. Быстро скрывшись, я долго не решался пролистать его, первое время просто искал на переплёте следы духов, пока те не выветрились.

            Начальные страницы она посвятила магазинам. Я читал их взахлёб — и тут же забывал детали, потому что пот лился ручьями, в локтях играла трясавица, грудь сжималась, и едва дышалось. Следующие страницы были о домашних делах, вроде бы, но может быть и про работу, а работала она… кстати, я не помню, кем. Наконец, я нашел тот самый месяц, тот самый год. Сентябрь 1993 года, 21 число, музей румынского крестьянина. Я прочёл всё, что она написала — сначала так же не запомнил, но потом ещё раз, и ещё, и ещё, пока не услышал свой приговор.

            «Дурашливый мальчик, который провёл меня, хотя я его не просила, теперь пытается сказать мне, что любит: печально, что не могу ответить ему тем же, впрочем, даже если бы и могла, в этих умниках есть что-то отталкивающее. Так уж и быть, решила подыграть ему. Надеюсь, Богдэн не обидится, в конце концов, я всего лишь развлекаюсь, тут нет ничего серьёзного». В чём подыграть, она не обмолвилась, но я понял. В увлечении историей, конечно же. В чтении книг. В предательской улыбке, с которой женщина принимает подарки от незнакомца. Я бросил блокнот в угол, и больше ничего не хотелось делать, впервые воля к жизни дала сбой. С трудом могу вспомнить, что было, когда наступала ночь. То ли я спал, то ли бодрствовал, то ли одновременно всё. По мне ползали муравьи.

            Откровение это чётко отпечаталось в памяти, но дальнейшие события показали, что это была только половина правды. Женщины говорят одно — но думают совершенно иначе. Не то чтобы я уцепился за надежду, но как-то раз, когда в доме уже пренеприятно воняло, и у дверей выросла стопка налоговой документации, мне позвонили. Глухой звонок донесся как бы из чулана: от телефона, который я не трогал с того момента как купил этот дом.

             Покачиваясь, как пьяный, я неторопливо пробрался до «чулана» (оказалось, кухня — два таракана выбежали встречать меня: и кто только ставит телефоны на кухне!) Мне почему-то не хотелось спешить. За минувшие дни я отощал, осунулся и сам себя не узнал. Будто эпохи прошли, прежде чем я дотянулся до трубки. И, внезапно, что-то зажглось. Фейерверк в забытом парке, лампа в старой хижине.

            На связи была Кристина Штефан.

            — Прости, Симон, что беспокою. Пожалуйста, нам надо встретиться.

            — Что случилось? — с ужасом спрашиваю, уверенный, что она обнаружила пропажу блокнота.

            — Я поругалась с парнем. Он в бешенстве, крушит всё, что видит. Мне нужно где-то переночевать и… подумала, может быть, ты поможешь мне? Есть деньги, в долгу я не останусь.

            — Какие деньги! Что ты, конечно...

            — Спасибо, о боже, спасибо тебе! Жди меня в третьем часу ночи. Я улизну, пока он будет спать. Ой, он идёт, всё, кладу трубку...

            В тот же миг я уронил телефон на пол. Пустился в пляс. Потом стал, подобно коту, носиться по дому, освобождая от хлама мой воскресающий мир. Я мог бы снести горы, но ограничился лишь посудой. Новость наполнила силой. Кое-как я наскрёб немного денег. Побежал в ювелирную, не помню, как преодолел улицы, не помню даже, как общался с продавцом, но результатом стало обручальное кольцо. Кристина Штефан собиралась ко мне. Собственной персоной. Любовь, ради которой я оставил позади целую жизнь и надежды бедной матушки. Неожиданно? Нет, в глубине души я не сомневался, что судьба есть судьба. Никакой Габор Бетлен не заменит предназначенного тебе человека. По возвращении домой я положил колечко в карман и стал ждать. Скоро я подарю его. Я объяснюсь ей в любви. Я нареку её супругой. Мы будем счастливы.

 

* * *

 

              Итак, где-то ночью, какого-то апреля, не помню какого года. Скоро придёт моя невеста. Сейчас, лёжа в своём доме с видом на Румынский атенеум, горящий ночными светильниками, я понимаю, что должен что-то сказать. Рядом у ветхой иконы почти догорела свеча. В тумане за окном почти потерялся двор. Я пристально слежу за дорогой, а дорога — за мной.

            И вот Кристина Штефан появляется в придомовом саду — в платье белее крыльев чайки, коронованная матовым блеском огней. Она оглядывается, будто её бывший за ней следует. Но там нет никого, я отчётливо вижу, как за садом стелется ласковый полупрозрачный дым, как сонные травы выстилают дорогу к моему крыльцу. И как Кристина поднимается, задирая полы платья. За всю жизнь я не запер ни одной двери, но только Кристина открыла одну из них. Вдыхаю ртом воздух. Свеча догорает — уже почти, уже скоро, «step by step», как выражаются англичане. Шаг за шагом движется ко мне. Ничего не говорит. Молчит. И я жду…

            Она садиться рядышком. Её тёмные, красивые глаза разделяют моё блаженство, внушают страх и эйфорию. Фонари за окном гаснут. Воет собака. Качаются провода. Кристина наклоняется. Шепчет, что благодарна. Я не отпустил её — и она не отпустила меня. Шёпот её, как ветер, гарцующий на реке. Удивительно, я не помню, как она выглядит. Я даже не помню её голоса. Ничего, уже совсем ничего, ни — где я, ни — кто я…

            Только чудесное, волшебное имя трепещет в груди вместо сердца.

            И внезапно перестаёт.

Comments: 0