Екатерина Богданова

Богданова Екатерина Андреевна, 23 года

Место учёбы: Ульяновский государственный университет, Медицинский факультет,  Специальность «Лечебное дело»

С раннего детства я увлекалась написанием лирических стихотворений и крупной прозы (любовные романы). Дважды становилась призёром региональной олимпиады по литературе (в 9-м и 11-м классе). Автор сборника стихов «Он шёл по авеню» (2013г.), выпущенного за свой счёт в Ульяновской типографии Облучинского. Подборки моих стихотворений дважды были опубликованы в ежегодных выпусках альманаха литературного салона «СимбирЛит» (выпуск 5 – 2013г, выпуск 6 – 2014г). В настоящее время работаю над объёмным литературным произведением в жанре романтического фэнтези.  Мечтаю о том, чтобы однажды герои моих произведений стали известны всему миру. Хобби: чтение художественной литературы, путешествия.

Номинация "Проза"

Иногда эпохи оживают,

Прах могильный обретает дух.

В юности о будущем мечтают,

В старости о прошлом вспомнят вдруг.

 

Вспомнят – и пойдёт мороз по коже,

А потом – уютное тепло.

Сколько лет прошло – о, быть не может! 

Сколько рек сквозь пальцы утекло! 

 

Колесницы дымкой растворились.

Письма? Их давно никто не ждёт.

Фижмы и корсеты испарились – 

Кто же время шнуровать найдёт?

 

Суетятся все, бегут куда-то,

Всё равно не успевают жить.

Отцвела сирень... Но аромата

В памяти – увы! – не освежить. 

 

В прошлом всё – балы, дворцы, дуэли,

Книги память бережно хранят.

Только бы сердца не каменели,

Благородным пламенем горели – 

Тем же, что и сотни лет назад!

 

(10.06.2018)

 

Окаменевшие сердца

Любовь сильнее смерти, сильнее страха смерти.

И. С. Тургенев

 

Глава 1. Забытый богом город

 

          «Два месяца учёбы пролетели для учеников 11 «А» класса средней общеобразовательной школы провинциального городка Вяземска с удивительной быстротой», – так начал бы мою историю беспристрастный посторонний человек, и он бы, конечно, не ошибся. Я не успела оглянуться, как отсинели звенящей чистотой высокие небеса, как откружила в по-летнему тёплом воздухе и отшуршала под ногами золотая листва, как отцвели в наших старых садах игольчатые солнечные астры и бесхитростные хризантемы.

Солнце всегда было неласково к нашему безызвестному, позабытому Богом и людьми северному краю. Лето редко выдавалось жарким, а осень обыкновенно пролетала так быстро, что никто не успевал и заметить её. Пёстрые осенние краски отчего-то стремительно блёкли и гасли, уступая место предзимней однотонности и мрачности. Над окрестными лесными болотами подолгу стояли густые туманы. Небо уже в середине октября опускалось на самые крыши домов и застывало, точно наливаясь свинцом, и затяжные проливные дожди не давали просохнуть бедной земле до той самой поры, пока её, многострадальную, не окутывал пушистый снежный саван. Только кроваво-алые гроздья рябины разгорались с каждым днём всё ярче, радуя отвыкший от насыщенных красок глаз и традиционно обещая морозную и вьюжную зиму. 

Именно таким, слякотным, промозглым и неуютным, запоминался Вяземск своим нечастым гостям. Таким он был и в этом году. В середине сентября прошли дожди, и богатая осенняя палитра, едва разыгравшись, померкла, а по пустынным улочкам разлилась непривычная для иногородних и уже приевшаяся местным унылая бессолнечная туманность. Дома в ней были похожи на дикие отвесные скалы, старые голые деревья с узловатыми корявыми ветвями – на зловещих великанов, а люди – на бледных и угрюмых призраков. Может быть, именно в связи с этим среди местных жителей и ходили упорные слухи о том, что в ближнем пригороде, в заброшенном и полуразрушенном поместье обитают сверхъестественные существа и происходят необъяснимые явления. 

При свете дня, в весёлой шумной компании это старое поверье казалось глупой выдумкой суеверных предков, но, когда на город опускались сумерки, многие вяземцы поневоле убеждались в обратном. Особенно беспокойно спали по ночам те, кто жили на окраине, неподалёку от поместья, в частных деревянных домиках, которые напоминали о тех стародавних временах, когда городок Вяземск был ещё селом Вяземским. Каждый по-своему описывал обстоятельства своей встречи с нечистыми силами. Кому-то постоянно слышались в пустой квартире непонятные шорохи и голоса, у кого-то дома передвигались и падали предметы. Кто-то чувствовал холодное покалывание вдоль позвоночника и чьи-то прикосновения в совершенно пустой комнате, а кто-то даже утверждал, что своими глазами видел призрак высокого худощавого юноши в чёрном плаще или безобразной, почерневшей от ожогов истощённой девочки с двумя головами.

Полиция неоднократно пыталась проникнуть в подозрительную усадьбу, чтобы осмотреть её, а затем опечатать, но всех людей, которые заявляли, что смогут пробраться в здание, находили без сознания в соседнем сосновом лесу. Некоторые из этих немногочисленных смельчаков даже сходили с ума. Случай, произошедший девять лет назад, и вовсе поверг вяземцев в шок. Прибывший из Санкт-Петербурга известный следователь Каримов отправился в усадьбу вместе с несколькими ассистентами и собакой. Однако очередная попытка пролить свет на страшную тайну провалилась. Все посетители пропали без вести. Заинтересованным массам объявили, что следователь и его команда погибли, однако тела смельчаков так и не были найдены: никто не отваживался отправиться на поиски в этот странный дом, где согласно поверьям уже несколько веков обитала сама Смерть.

К счастью, дорога в нашу школу пролегала далеко от таинственного и страшного места, которое всё больше людей называли проклятым. Спеша по утрам с лучшей подругой Лариской на первый урок, мы даже издали не видели высокого чёрного леса, окружавшего заброшенное поместье. Повседневные заботы заставляли позабыть об усадьбе, однако она время от времени так или иначе напоминала о себе. О ней, не умолкая, судачили старушки на скамейках около подъездов хрущёвок и пятиэтажек переходной серии, из которых в большинстве своём и состоял наш маленький мрачный городок. Усадьба привлекала в Вяземск телевидение и прессу, а также эзотериков, чёрных магов, колдуний и ведьм. Однако все эти люди, которых в большинстве своём бросало в дрожь от одного лишь вида развалин и от доносившихся оттуда необъяснимых звуков, либо спасались бегством, либо проявляли неосмотрительную храбрость и расплачивались за неё потерей рассудка….

В школьных классах было холодно. В старые, оставшиеся ещё с советских времён школьные окна стучался холодный и грязный, скупой на тёплые деньки ноябрь. Правительство давно обещало заменить окна. На это ещё в прошлом мае были собраны деньги, но лето прошло, а обещание так и не выполнили. К счастью, наша классная руководительница Любовь Александровна разрешила тем, кто замерзает, брать из гардероба верхнюю одежду и находиться в ней на уроках. Первого ноября посыпался мокрый снег, а следующий день был ознаменован неожиданным событием. Событием, которое не только в корне изменило мою жизнь, но и потрясло весь город.

Ночь накануне я провела на редкость плохо. В окно светила огромная, белая, как лицо мертвеца, луна. Её поверхность была изрыта какими-то тёмными впадинами и кривыми бороздами. Поднявшись с постели и внимательно присмотревшись к ночному светилу, я увидела на фоне луны вставшего на дыбы вороного коня, и необъяснимый страх сковал всё моё тело. От окна повеяло зимним холодом. Я немедленно закрыла форточку, однако холод остался и даже усилился. Мои плечи задрожали. Я явственно почувствовала, как их неожиданно обожгли чьи-то ледяные объятия.

– Кто здесь? – сорвалось с моих губ, но двухкомнатная квартира с давно спавшими бабушкой и мамой ответила мне немой и всё такой же безжизненно-холодной тишиной.

          Я обернулась и никого не увидела. Темнота, выползающая из прихожей, разъедала глаза и слепила, будто жаркие лучи июльского южного солнца. Мне захотелось поскорее зажечь лампу, развеять страшные миражи отрезвляющим потоком электрического света, но не тут-то было! На кухне, дверь в которую сама собой открылась следом за дверью в мою спальню, мелькнул чей-то высокий и размытый силуэт.

– Мама, это ты? Кто здесь? – изменившимся от страха голосом крикнула я, продолжая смотреть в черноту кухни, однако таинственная фигура исчезла, точно испарилась, как только мой пристальный взгляд остановился на ней.

          В коридоре послышались шаги маминых обутых в тапочки ног, и я вздохнула с облегчением, но успокоилась явно слишком рано.

– Юль, ну что ты кричишь? Я только уснула! – зевнув, упрекнула меня мама. – Ой, ты что-то бледная какая-то. Не заболела ли?

– Мне там на кухне что-то померещилось, – прошептала я, и вдруг моё боковое зрение отчётливо выхватило на пороге кухни всё тот же беловатый полупрозрачный контур человека. – Мама, там кто-то есть!

          Я пронзительно закричала и прижалась к ней как маленький ребёнок. Необъяснимый холод за спиной и ощущение нового прикосновения чьей-то жгуче-ледяной ладони к моему плечу заставило меня содрогнуться от страха. Ещё несколько минут мои пальцы судорожно сжимали махровую ткань маминого бордового халата.

– Ты видишь, кто там? Посмотри! – еле выговаривая слова, я с трудом ворочала онемевшим языком и чувствовала, как всё моё тело колотит болезненный озноб.

– Ну кто там, кто там! Опять кот, наверно, соседский залез, вот и всё, – попыталась успокоить меня мама, однако спустя один миг и сама застыла в недоумённом оцепенении.

          Она запнулась. Её дрожащая рука бессильно вцепилась в моё запястье, но пальцы тотчас разжались.

– Сгинь, нечистая сила! Отче наш, иже еси на небесих… – задыхаясь и сбиваясь от волнения, начала молиться она. – Юля, перекрестись!

          Я сложила три пальца и неумело перекрестилась следом за мамой. Руки тряслись от страха и наотрез отказывались слушаться меня.

– Я давно говорила, что квартиру надо освятить, – появившись в прихожей и включив свет, сказала сонная бабушка. – Чудны дела Господни. Вот Клава из пятого подъезда квартиру освятила – всё спокойно теперь, никто не тревожит. А ведь целых три года двухголовая девчонка приходила, в углу стояла и плакала всё, плакала. Полнолуние сегодня, вот лукавые и веселятся. Позвоню завтра отцу Олегу. Да, давным-давно надо было квартиру освятить!

          Бабушка прошла мимо нас с мамой и включила на кухне свет. Никого постороннего в комнате не оказалось. Только на полу валялся острый нож, на который я едва не наступила босыми ногами.

– Юля, осторожнее! – пожурила меня мама и подняла столовый прибор. – Как же он упал? Я же его сама на середину стола положила. Надо сдуть, а то мужчина придёт.

– Дуй-не дуй – не поможет, если нечисть уронила, – вздохнула бабушка. – Незваного гостя придётся встречать. Мужчину…

– Нет, всё, никаких мужчин больше, – отмахнулась мама.

– Не к тебе, так к Юлечке придёт, – не успокаивалась бабушка, но, к счастью, не стала развивать эту тему и вести разговоры о том, что я уже невеста, что мне надо ехать в большой город и искать жениха. – Хотя и тебе-то, Нина, не помешало бы. Молодая же ещё, красивая! Неужели из-за одного какого-то подлеца на всю жизнь себя похоронишь?

          «Одним каким-то подлецом» бабушка всегда называла моего отца, о котором я совсем ничего не знала. Историю, произошедшую с мамой около восемнадцати лет назад, угадать было нетрудно. Такие истории, которые происходили и происходят повсеместно в России и за рубежом, уже перестали быть какой-то редкостью. Чтобы пересказать её, не нужно много слов: любовь, предательство, случайная беременность, расставание, мать-одиночка. Я не знала ни адреса, ни телефона своего отца, я не знала даже, жив он сейчас или нет. Но собственное отражение в зеркале позволяло мне примерно представить его портрет. И мама, и бабушка, и покойный дедушка были светловолосыми, а мои волосы имели цвет тёмного шоколада и постоянно завивались, особенно на концах. Глазами я, судя по всему, тоже родилась похожей на «одного какого-то подлеца»: они были насыщенно-зелёные, а не серые, как у всех моих родных.

Я не любила разговоров об отце: они только забивали мою голову лишними мыслями и навеивали грусть. Мама старалась не вспоминать лишний раз печальную историю, омрачившую её молодость. Она ничего не ответила бабушке, села за стол и отвернулась к окну. Бабушка разожгла конфорку и поставила кипятиться старый блестящий чайник. Мне не хотелось чая в первом часу ночи. Ноги мои подгибались от нездоровой усталости. Внутри у меня что-то нестерпимо болело, но я не могла понять, что именно беспокоит меня. И страдание моё не было исключительно телесным. Сердце моё в эту ночь как прожорливый червь точила необъяснимая чёрная тоска….

– Юля, тебе в школу завтра, ложись, – негромко сказала мама, занятая какими-то другими мыслями. – Ложись, а то вставать будет тяжело.

          Я пожелала родным спокойной ночи и последовала маминому совету. Возвращаться в комнату было страшновато, но усталость победила все страхи. Я дошла до кровати, укуталась с головой одеялом и уснула.

          Во сне мне привиделся огромный чёрный ворон на чьей-то могиле, обозначенной поржавевшим металлическим крестом. Странно, но Чёрного ворона, точь-в-точь такого же, как и во сне, я увидела на покосившемся заборе из железных прутьев утром, по дороге в школу. С самого утра меня преследовало странное предчувствие, которым я решила поделиться с Лариской, хотя я редко делилась с кем-то своими переживаниями и чувствами. Возможно, мамина печальная история с «одним каким-то подлецом» оказала на меня такое действие. Общаясь с людьми, я старалась вести себя по возможности сдержанно и осторожно. Доверяла я очень немногим. Между мной и моими одноклассницами всегда была определённая дистанция, сокращать которую я не имела никакого желания. С противоположным полом я, в отличие от Лариски, почти не контактировала, за что уже много лет справедливо носила прозвище серой мыши.

Однако иногда, хотя и редко, я всё-таки нарушала свои принципы и открывалась людям. Или забывалась, или делала это сознательно. Ночное происшествие произвело на меня такое ошеломляющее действие, что я просто не смогла не рассказать о нём Лариске. Если бы я знала, что подруга так цинично поднимет меня на смех!

– Юль, ну что за чушь! Птица и птица, подумаешь! – не разделила моих опасений она. – И в темноте что угодно может привидеться! Сама знаешь, в каком мы городке живём. Тут люди что черти, и черти что люди, не отличишь!

– Нет, Лара. Мне кажется, это был какой-то знак. Не с ума же я схожу! И мама тоже видела: на кухне кто-то был! Вороны эти ещё…. К чему бы? – возразила я и вдруг заметила, что меня снова преследует уже знакомая мне таинственная птица. – Смотри: он опять идёт за нами!

– Кто? – с замиранием сердца переспросила подруга. – Стасик что ли?

          Лара обернулась и очень разочаровалась. Она не увидела позади себя никого, кроме того же крупного чёрного ворона, который несколько минут назад сидел на школьном заборе.

– Всё мерещатся тебе какие-то знаки! Мало ли этих ворон тут летает. Помойка близко, вот и летают, в мусоре копаются. Ты видела призрака? Ладно, я тебе верю. Но если так на всём этом зацикливаться, вообще с ума можно сойти! Давно говорила тебе: заведи парня! Тогда голова в нужную сторону думать начнёт! Кстати в «Жале» распродажа, скидки сумасшедшие. И вещи вроде неплохие, можно выбрать. Мама тут на днях ко мне нового папочку привела, и он мне тысячу дал! Представляешь? Щедрый такой, хороший дядька, директор супермаркета. Хоть бы уж пожил у нас подольше! Может, пойдём после уроков в «Жалу»? Посмотрим тебе заодно что-нибудь!

– Прости, но не сегодня, Лара. Нехорошо мне что-то. Заболеваю, наверно, – мягко отказалась я.

– Ну, как знаешь. Я одна тогда схожу. Вдруг Стасик погулять позовёт, а мне надеть нечего. Всё старое, всё он тысячу раз уже на мне в школе видел.

          Я не солгала подруге, сославшись на плохое самочувствие. Недомогание, действительно, было. Я традиционно схватывала то бронхит, то ангину каждую осень и понимала, что этот год тоже не будет исключением. 

          Здание нашей школы представляло собой кирпичный трёхэтажный дом, который когда-то давно принадлежал духовной семинарии. Однако к началу двадцать первого века от былой духовности, как ни прискорбно, не осталось и следа. Стены со стороны двора постоянно разрисовывали цветными баллончиками: завхоз просто не успевал замазывать краской неприличные надписи и не более скромные, чем надписи, рисунки. 

Ни спортзала, ни столовой для учащихся в школе не было. Физкультурой в хорошую погоду мы занимались на улице, а в плохую этот урок просто не ставили в расписании. Поскольку хорошая погода случалась в Вяземске довольно редко, за учебный год проводили не больше десяти физкультурных занятий, да и те в старших классах мало кто посещал. В итоге физрукам ничего не оставалось, кроме как смотреть маленький пузатый телевизор в тесной тренерской, где когда-то давно, может быть, двести лет назад, находилась, по словам старожилов, молельная комната.

Перекусывали мы обычно тем, что приносили из дома: бутербродами, шоколадными батончиками, фруктами, соками. Лариска часто приносила салаты в маленьком пластиковом контейнере. Парни пили энергетики и курили в туалетах, куда я старалась лишний раз не заходить. Учащиеся давно забыли, какой из туалетов мужской, а какой женский: табличек на постоянно распахнутых дверях туда никогда не было. К тому же, в незакрывающихся кабинках со сломанными шпингалетами по какой-то странной традиции любили уединяться парочки старшеклассников.

Школе требовался капитальный ремонт: штукатурка сыпалась, стены и потолки трескались, выцветшая краска кусками отваливалась от стен. Пришедшая в полную негодность крыша каждую осень и весну протекала так, что всех учеников просили приносить из дома тазы и вёдра. То же самое делали и учителя.

В вестибюле на стене висело большое треснувшее зеркало. Оно треснуло уже лет двадцать или тридцать назад, так что никто не считал скверной приметой смотреться в него. Девушки наводили перед ним по утрам марафет, не обращая никакого внимания на трещину. Директриса, которая вела у нас географию, ненамного отличалась от опустивших руки физруков. Она смотрела сквозь пальцы на все беспорядки в школе. Все её мысли были только о том, как поскорее уйти на пенсию. Проверки никто не боялся. Она никогда не доезжала до Вяземска, хотя и постоянно обещала объявиться.

– Что у нас сейчас? – раздеваясь в вестибюле и ленясь посмотреть расписание, спросила Лара.

– Геометрия, потом алгебра, – не задумываясь, ответила я.

– Геометрия? Блин, я теоремы не выучила. Как думаешь, спросит? – тщательно расчесывая перед треснувшим зеркалом свои пушистые, золотисто-русые волосы, спросила Лариска.

– Не должна. Ты вроде только позавчера ей у доски отвечала, – попыталась я успокоить подругу.

– У тебя волосы как змеи, расчешись! – сунув мне в руки расчёску, велела Лариска. – Как ты носишь такие длинные? Неудобно же очень! Пошла бы в парикмахерскую, сделала себе карешку – и то лучше было бы….

          Однако я пропустила последние фразы Ларисы мимо ушей и, гордо улыбаясь, принялась безо всякого напряжения и даже с удовольствием расчёсывать свои густые и длинные волосы, которыми с раннего детства очень дорожила. У меня никогда не возникало желания радикально сменить свою причёску, в отличие от многих моих ровесниц. Если ещё пять-семь лет назад подавляющее большинство моих одноклассниц носило волосы до пояса, то теперь я на всей параллели осталась такая одна. В нашем городе почему-то бешеной популярностью пользовались короткие стрижки, как среди пожилых и зрелых людей, так и среди молодёжи.

– Не знаю, мне нормально, привыкла, – пожала плечами я. – Заплетёшь колосок?

– Ладно, заплету. Куда деваться, если твоя лучшая подруга – такая Рапунцель! – не стала возражать моя подруга и немедленно принялась за дело.

– У Рапунцель вроде были светлые волосы, а я брюнетка. Ты почему опять без формы кстати? – спросила я, уже заранее зная ответ на свой строгий вопрос.

– Ты что забыла что ли? Стас! – заговорщическим тоном ответила Лариска и закатила глаза.

– Понятно, – усмехнулась я и внимательнее рассмотрела далёкий от ученического наряд подруги: симпатичную кофточку в стиле флага США и прямую джинсовую юбочку, купленную на прошлой распродаже в «Жале».

          Красивые ажурные колготки подчёркивали красоту стройных Ларискиных ног, но никак не подходили для холодного и дождливого ноября. Я бы ни за что не оделась так легко, как она, и не только потому, что всё время простужалась. Мне просто не нравилось выглядеть вызывающе и привлекать к себе слишком много внимания, особенно в школе.

– Неужели ты не замерзаешь? – уже в который раз спросила я, искренне беспокоясь за здоровье подруги.

– Красота и любовь требуют жертв! – продолжая туго заплетать мне косу своими ловкими и длинными, украшенными ярким маникюром пальцами, торжественно заявила Лариска.

          Здесь не нужны были никакие разъяснения. Моя подруга уже давно испытывала к однокласснику Стасу Ветрову острую симпатию, которую, однако, предпочитала называть любовью. В нашей школе вообще считалось странным и даже неприличным не «любить» никого из одноклассников, или из параллели, или на один-два года старше.

– Форма! Подумаешь, форма! В одиннадцатом-то классе! Кто у нас сейчас в форме этой ходит? Ты мне хоть одного человечка покажи! – вдруг начала защищать себя она.

– Вот! – улыбнулась я и показала на себя в зеркало.

– Вот, и старушка с печки – бот! – засмеялась Лариска, и её крупные серёжки в форме бабочек мелко задрожали. – И не надоело тебе? Серой мышкой ведь дразнят!

– Ну и пусть. Мне учиться-то с ними осталось…. – ответила я, с отрадой вспомнив о том, что учиться в этой школе мне предстояло чуть больше, чем полгода.

– Только попробуй уехать отсюда без меня! Вот только попробуй куда-нибудь без меня поступить! – смеясь, пригрозила мне Лариска. – Я дверь твою забаррикадирую и ни в какой Питер тебя не пущу!

– Ну что ты, куда я без тебя? Мы же с тобой с садика дружим, – оказавшись во власти детских воспоминаний, ответила я. – Дальше только вместе! Я помогу тебе подготовиться к экзаменам, и мы вместе поедем учиться в Петербург, вот увидишь!

– Всё, хозяйка медной горы, ваша причёска готова, – завязывая мне косичку почти незаметной на моих волосах чёрной резинкой, наконец, объявила подруга.

– А почему я хозяйка медной горы? – не сообразив сразу, спросила я, хотя и с удовольствием прочитала один из самых известных сказов Бажова.

– Красивая ты, а ходишь как ледышка и не любишь никого, – ответила Лариска.

– А кого я должна любить?

– Да кого угодно, Юль! Хотя бы Стасика! Неужели ты совсем ничего к нему не чувствуешь?! Вот посмотри на него. Ну посмотри, какой он красавчик! – с этими словами Лариска повернула меня за плечи лицом к кружочку парней, столпившихся вокруг Стаса Ветрова – холёного сына главы нашего города, от которого потеряли бы голову все мои одноклассницы, если бы эти головы не пригодились им в дальнейшем для мучительных размышлений о новых нарядах, способных привлечь внимание общепризнанного принца.

          Раньше, ещё в начальной школе, Стас резко выделялся в серенькой стайке мальчишек вельветовым малиновым пиджаком. Теперь его, довольно симпатичного, но бестолкового сероглазого шатена с искусственной улыбкой ловеласа, узнавали и без пиджака. Брендовая одежда, ремни, цепочки, часы, приукрашенные рассказы о заграничных путешествиях, подкреплённые красочными фотографиями, которые Стас никогда не забывал выкладывать в соцсети, – всё это за короткое время сделало Ветрова местной знаменитостью. Он был не столько красив, сколько самовлюблён. Единственный ребёнок в своей обеспеченной семье, он привык получать всё, что запрашивал, и  ненавидел делиться с другими. Больше всего на свете Стас любил деньги. Эту черту Ветров полностью унаследовал от отца, который открыто воровал из бюджета и без зазрения совести покупал себе очередную безделушку на сумму, собранную в аптеках и супермаркетах местным населением якобы для помощи бездомным детям или ремонта в доме престарелых.

– Значит так, слушайте сюда. Все приносят по пятьсот рублей на реставрацию имения Вяземских, – надменно заложив руки за спину, объявил Ветров, когда все зашли в кабинет математики и расселись по своим местам. – Крайний срок завтра, но лучше сегодня. Все меня услышали?

          Очередные поборы никого не обрадовали, но большая часть класса оставила негативное мнение при себе, опасаясь неблагоприятных последствий. Каждый знал, что Стас способен устроить массу неприятностей не только злостному неплательщику, но и его родителям. У его отца были длинные руки. Наш мэр по малейшей прихоти любимого сына регулярно увольнял кого-то с работы или даже заставлял посадить на пятнадцать суток.

– Какого ещё имения? Той развалюхи в лесу, где вороны гнездятся? – смеясь, уточнил Паша Карташов, один из верных телохранителей Стаса, которым он разрешал иметь своё мнение.

– Смысл его ремонтировать? – поддержал Карташова Лёша Леготин, второй не менее преданный телохранитель  Ветрова. – Его уж сто лет назад, поди, разворовали.

– Там же привидения живут! Твой  отец не боится привидений? – вдруг спросила Лариска, и на её губах засияла кокетливая влюблённая улыбка.

– Аниканова, тебе самой не смешно? Мой отец никого не боится. Я тоже, – с пренебрежением ответил Стас. – Привидения, говоришь? Тоже пойдут под суд! С конфискацией имущества! Никакого права они не имеют, не платя государству налоги, там проживать!

– Стасик бесстрашный. Юль! Ну посмотри, какой красивый, посмотри! – выслушав ответ своего кумира, восхищённо шепнула мне Лариска, и я принялась покорно смотреть на ораторствующего Ветрова, не понимая, что может так восхищать подругу в этом поверхностном павлине-материалисте.

Одноклассники в это время тоже оживлённо шептались, кое-то даже признавался, что ему просто неоткуда взять необходимую сумму, однако сын мэра не принимал никакие оправдания.

– Короче говоря, государственный сбор. Кто не принесёт, понесёт ответственность, – не желая выслушивать возражения, припугнул Стас, и все оппозиционеры испуганно замолчали. – Указ главы города не обсуждается. Карташов и Леготин собирают. Деньги приносим красивые, новые, не мятые. Крупные пятисотрублёвые банковские ассигнации! Никакого ржавого железа! Есть ещё вопросы?

          Словосочетание «ржавое железо», произнесённое Стасом, вновь напомнило мне приснившийся накануне жутковатый сон. И по какой-то удивительной и страшной иронии судьбы мимо окна, едва не ударившись о стекло, пронёсся крупный чёрный ворон. Птица промелькнула и бесследно растаяла вдали, в густом тумане. Я с изумлением и некоторым страхом отметила, что полетела она в сторону соснового леса, окружавшего усадьбу Вяземских.

– А можно сдать прямо сейчас? – достав из сумки кошелёк, вкрадчиво спросила у Стаса Лариска.

– Можно, – сухо ответил Стас и, торжествуя, сунул Ларискину купюру в карман. – Благодарность тебе, Аниканова! В следующий раз можешь не сдавать! Каждый человек должен ежедневно иметь при себе достойную сумму на случай государственного сбора. Это вам так, на будущее, чтобы знали. Вы живёте в бедном государстве. Почему? Да потому, что сами за копейку удавитесь! Что смеётесь, вороны? Деньги когда платить будем, а?

          Последние слова были адресованы Каролине и Русланочке – девушкам, добившимся особого успеха у сыночка главы администрации. Это было очень странно, но, едва Стас успел произнести слово «вороны», за окном снова показалась знакомая мне чёрная птица. Чёрный ворон возвращался. За ним летела целая туча других ворон. Их карканье слышалось даже через стекло закрытого окна. Стая стремительно приближалась. Теперь мне стало, действительно, страшно. Я прикрыла глаза и начала про себя читать молитву, однако подруга отвлекла меня.

– Без новой кофты я теперь, а в «Жале» распродажа, – с сожалением вздохнула Лариска. – Зато Стасик обрадовался. Ты видела, как он на меня посмотрел?

– Лара, он любит только деньги. Неужели ты не понимаешь? – в очередной раз попыталась втолковать ей я, но ослеплённая предметом своего обожания подруга уже ничего не понимала. Она даже не услышала моего вопроса, любуясь своим богатым и жадным кумиром.

Наша классная руководительница опоздала на пятнадцать минут и появилась на уроке геометрии в каком-то неестественно взволнованном состоянии. Как ни странно, она была не одна. Однако человек, пришедший вместе с нею, ещё на какое-то время задержался в коридоре.

– Здравствуйте, ребята. Познакомьтесь, в вашем классе новый ученик, – рассеянно улыбнулась Любовь Александровна, и все моментально затихли. – Он приехал к нам из…. Издалека. Но теперь будет учиться вместе с вами. Ну что же ты? Не стесняйся, заходи!

          Сказать, что все мы были очень удивлены, – ничего не сказать. Новеньких у нас не было с первого класса. Да и кому понадобится переезжать в наш крошечный, не обозначенный ни на одной серьёзной карте гадкий городишко, похожий больше на крупный посёлок? Взгляды всех присутствующих одновременно обратились на дверь. И мой взгляд тоже.

 

Глава 2. Новенький

 

          Как только учительница закончила свою речь, в дверном проёме возникла неожиданно высокая мужская фигура. Не мальчишеская, а именно мужская. Новенький никак не выглядел на семнадцать лет. А может быть, и выглядел, но…. Ни у одного из моих ровесников не было столько ясного зрелого ума и несокрушимого духовного спокойствия во взгляде, сколько я увидела в глазах незнакомца. Он казался чудом уцелевшей песчинкой прошлого, занесённой в современность волей неведомых ветров. Я никогда бы не подумала, что встречу такого человека сейчас, в первой четверти двадцать первого века. Что же я увидела? 

          Застывшие, как два оледеневших озера, немигающие глаза самого необычного оттенка. Чернильно-фиолетовые, светящиеся бесконечной мудростью и неясной печалью глаза. Я неоднократно слышала о цветных линзах, но в нашем Вяземске они не продавались. «Иногородний», – подумала я, и эта мысль показалась мне правильной. Впоследствии я не раз вспоминала это своё первое умозаключение и удивлялась, насколько оно было ошибочным…. 

 Оторвать взгляд от ярко окрашенных радужек новенького оказалось трудно, но я всё-таки сделала это, решив, что опасно так долго смотреть незнакомцу в глаза. С трудом выбравшись из заманчивых, то ли искусственных, то ли натуральных фиолетовых терний, я продолжила рассматривать нового ученика. И чем дольше я смотрела на него, тем сильнее становилось моё любопытство. Его черты одна за другой глубоко впечатывались в мою память, чтобы навсегда остаться в ней. Белые, как чистый альбомный лист, без единой кровинки губы,  густые тёмные волосы длиною до лопаток, незаурядного покроя тёмный плащ, похожий на старинную шинель….

Поведение нового ученика удивляло не меньше, чем его необычная внешность. Точнее, удивляло именно отсутствие всякого поведения. Если бы новенький не находился в вертикальном положении, его вполне можно было бы принять за окоченевшего мертвеца. Он стоял какой-то призрачный, полупрозрачный и отрешённый, как персонаж средневековой, выцветшей от времени картины, по ошибке помещённый художником на современный фон. Глаза у молодого человека совсем не моргали, выражение лица не изменялось, даже зрачки в его глазах не двигались. Мертвецкая бледность так выбелила его немного впавшие щёки, что они, точно натёртые сверкающим на солнце зимним снегом, слепили глаза. На его правой щеке, чуть выше линии подбородка, виднелись две небольшие рытвинки, какие обычно остаются после ветрянки, но даже этот крошечный недостаток ничуть не умалял его особенного ледяного очарования. Даже электрический свет ложился на него как-то иначе: казалось, что некоторые его лучи пронизывают его тело насквозь.

– Вот чудик, – шепнула мне Лариска и, прикрыв лицо ладонью, неслышно засмеялась. – Вытаращился-то как! И не моргает! Ммм…. Вампирчик прямо какой-то! Пришёл, наверно, нашей кровушки попить.

          Я не могла произнести ни слова и даже не совсем расслышала то, что сказала подруга: присмотревшись, я с ужасом заметила, что загадочный незнакомец не отбрасывает тени. Холодное оцепенение мгновенно сковало всё моё тело, когда он, беспристрастно осмотрев разговорившийся класс, ненадолго остановил на мне свой спокойный изучающий взгляд. Я неожиданно вспомнила, что точь-в-точь такое же чувство овладело мною прошлой ночью, когда я разглядела на поверхности луны рисунок вставшего на дыбы вороного коня. Но только ли страх я испытала в эти удивительные мгновения?

Я с детства знала, что нет никого на свете талантливее, чем природа, что человек никогда не превзойдёт её по уровню мастерства. Природа рисует нерукотворными белыми красками лебедей и выпускает их своих из невидимых ладоней странствовать по миру в виде перистых и кучевых облаков. Природа плетёт самые причудливые и тонкие кружева на оконных стёклах морозными зимами. Но я и представить себе не могла, что она может нарисовать тёмно-фиолетовое, холодное, но бархатистое, как замёрзшая фиалка, звёздное небо в глазах обыкновенного человека. Я знала, что в живом организме могут происходить различные мутации, мне даже хотелось поверить в натуральность этого цвета глаз, но я всё-таки не верила. Достижения науки и техники давно разучили меня верить в чудеса, хотя призрак, увиденный мною ночью, никак не мог быть иллюзией.

Между тем, стеклянная безжизненность глаз незнакомого молодого человека пугала меня, но  одновременно завораживала. Не я одна ощущала магнетическое действие взгляда этих фиолетовых очей. Их необычный цвет никого не мог оставить равнодушным. Малинововолосая Василиса выдернула из ушей любимые наушники, Карташов и Леготин забыли о мобильных телефонах, даже Иван-дурачок Даниленко проснулся, чтобы посмотреть на новенького. Только Ветров молчал и изо всех сил пытался показать своё безразличие к происходящему.

– Ничего особенного я тут не вижу, – скептически произнёс Стас, включившись, наконец, в активное обсуждение загадочной внешности нового ученика. – Что вы все так на него уставились? Простые цветные линзы и заношенные нищенские шмотки. Чугунов номер два. Линзы купил – на шмотки денег не хватило. Только и всего!

– Ты уверен? Если он нищий, то зачем ему цветные линзы? – спросил то ли Леготин, то ли Карташов: их голоса были очень похожи.

          Они и сами были похожи друг на друга: оба полные, темноволосые, коротко остриженные, с крупными горбатыми носами и узким разрезом карих глаз. Русланочка Алоян часто шутила, что оба они её родные братья по отцу. Но в этой шутке была только доля шутки. Во-первых, внешнее сходство между Русланочкой и братьями-телохранителями слишком явно бросалось в глаза. Во-вторых, нормальная полная семья в нашем городе была редким явлением. Как говорила мама, эта проблема возникла потому, что в Вяземске стало невозможно выйти замуж за порядочного человека. Все достойные мужчины сразу после окончания школы уезжали учиться в более крупные и благополучные города либо уходили в армию. В Вяземске оставались и процветали «одни какие-то подлецы». Из всего одиннадцатого «А» оба родителя сразу были только у троих: у Стаса, у Русланочки и у татарина Шамсутдинова Азата, который за долгие годы бесконечных замечаний так и не научился писать правильно свою фамилию. 

– Повыпендриваться, – таков был смысл нецензурного ответа Ветрова на вопрос Леготина.

          Понаблюдав за бурной реакцией класса, Любовь Александровна решила познакомить нас с нашим новым одноклассником. Догадывалась ли она, что всего два слова, произнесённые ею, поднимут вторую волну оживлённых обсуждений и горячих споров?

– Нестор Вяземский, – представила новенького учительница, с каким-то необъяснимым и бесполезным усердием стараясь произнести его фамилию и имя как можно спокойнее и простодушнее. – Проходи, Нестор, присаживайся, где тебе удобнее.

          И всё-таки Любовь Александровна не смогла назвать имя и фамилию новенького так легко и непринуждённо, как произносила имена и фамилии других своих учеников. Или фамилия нового ученика была образована от названия нашего города, или название города образовалось от этой фамилии – этот факт был для меня очевиден. Стоило мне только услышать последние реплики учительницы, как в моей голове начали мелькать отрывки каких-то исторических воспоминаний, но я так и не смогла вспомнить ничего стоящего. Я забыла даже дату основания Вяземска, стоило мне только услышать оригинальное и редкое имя того, кто теперь будет учиться в моём классе.

          Нестор…. Это имя всегда ассоциировалось у меня с летописцем, с монахом – автором Повести временных лет. Оно казалось мне давно ушедшим в прошлое, безнадёжно устаревшим и напрочь забытым. Я и представить не могла, что где-то и кого-то до сих пор так называют. В то же время имя Нестор идеально подходило новенькому. Было бы очень смешно, если бы его назвали каким-нибудь Денисом или Максом.

          Всё это время Нестор стоял неподалёку от учительского стола так неподвижно, что у меня возникли опасения, не умер ли он прямо на наших глазах. Однако стоило Любови Александровне предложить новенькому сесть, он резко тронулся с места и слегка задел моё плечо рукавом своего чёрного изношенного плаща.

В его движениях тоже было что-то странное: они не выглядели такими плавными и согласованными, как у других людей. Перемещение Нестора сопроводилось не менее странными явлениями. Он прошёл решительными твёрдыми шагами между вторым и третьим рядом, и подземный холод лёгким, но отчётливо ощутимым шлейфом разнёсся по классу. Когда новенький поравнялся со мной, я на мгновение почувствовала музейный запах древности, истлевших старинных книг, расплавленного воска и подвальной сырости. Нестор уселся в третьем ряду, за четвёртую парту, где никто не сидел. Я явственно почувствовала его присутствие за своей спиной.

– За тобой как раз уселся, – шепнула Лариска, и я почему-то улыбнулась. – Понравилась, значит. Не упусти шанса, Юлька! Может, он твоя судьба?

– Аниканова, к доске! – раздался строгий голос математички.

– Что я-то сразу, Любовь Александровна? – закапризничала моя подруга. – Народу что ли в классе больше нет?

– Болтаешь много, – охотно объяснила учительница, хотя так можно было сказать обо всех. – Юлю постоянно отвлекаешь. Не садись с ней больше, особенно на моих уроках. Вам ЕГЭ через полгода сдавать! Как вы сдадите? Боже мой! Как в нормальный ВУЗ поступите? В одиннадцатом «Б» и то качество знаний выше, чем у вас! Да что «Б» класс! В глухих деревнях дети лучше учатся! Вон девочка из села Староникольского первое место на областной олимпиаде по математике заняла. А вы и на школьную-то олимпиаду не явились. Живёте в городе, а такую пассивность проявляете!

– Ага, в городе! – перебил Любовь Александровну неумело копирующий манеру Стаса Лёша Леготин. – Вот Москва – это город, Питер – это город, Казань, Ижевск там какой-нибудь – города. А у нас большая захолустная деревня, вот и всё!

– Свалка на юге и средневековая развалюха на севере – наши главные достопримечательности, – накручивая на палец волнистый тёмный локон, расслабленным голосом промурлыкала Русланочка.

          Русланочка Алоян обожала сидеть, положив ногу на ногу, и болтать при этом той ногой, которая оказывалась сверху. В начальной школе учителя иногда делали ей замечания, но все их попытки искоренить привычку были неудачными. Ещё она любила крутить на пальце перстень с крупным тёмно-бордовым камнем, который выдавала за настоящий рубин. Её мать была владелицей «Жалы» – самого крупного и известного магазина женской одежды во всём нашем городе. 

Уменьшительно-ласкательная форма имени приклеилась к Алоян ещё в начальной школе. Девушки, используя обращение «Русланочка», часто просили её отложить или продать со скидкой кофточку или платье, приглянувшееся в «Жале». Парни начали называть Алоян Русланочкой значительно позже, когда между ней и Стасом завязались «серьёзные» отношения. Эти отношения уже давно развязались, вернее, как выражался сам Ветров, перестали носить регулярный и стабильный характер. Но уменьшительно-ласкательная форма имени осталась, будто старый ценник на уценённом товаре.

– Дом Стаса – наша главная достопримечательность, – не согласилась с незаменимой соседкой по парте Каролина Самсонова.

Собрав пальцами свои волосы цвета белого шоколада в два коротких хвостика, она невинно посмотрела на Ветрова своими кукольными синими глазами. Стас подмигнул ей и засмеялся. Эта причёска на Каролине, вероятно, навеивала ему приятные воспоминания о своей первой недетской шалости с лучшей подружкой….

– Мусор выбрасывать некуда. Ни одного контейнера в городе нет, – негромко, но неожиданно для всего класса подал голос дворницкий сын Семён Чугунов, и все переключились на него, перестав смеяться над Каролиниными хвостиками.

          Мне всегда было жаль Чугунова. Общения с Семёном традиционно избегали как парни, так и девушки. Никто не хотел сидеть с ним одной партой. Никто не заговаривал с ним первым. Он жил со своим разорившимся отцом в крошечной коморке за продуктовым магазином, где не было никаких удобств. Отец, страшный пьяница, не явившийся за десять с половиной лет ни на одно родительское собрание, пропивал всю маленькую зарплату. Семён подрабатывал то почтальоном, то грузчиком, то автомойщиком, но не задерживался подолгу на одном и том же месте работы. Его отовсюду прогоняли по причине неопрятного внешнего вида. О своей матери Чугунов ничего не знал, почти так же, как и я об отце. У Семёна часто заводились вши, а ещё он постоянно чесался, из-за чего ещё в первом классе обзавёлся прозвищем Блохастый. Его грозились выгнать из школы, но так и не выгнали: директриса любила откладывать свои намерения в долгий ящик, и эти бесчисленные ящики почти всегда запирались ключами вечности.

Холёный Стас и вовсе называл немытого и нечёсаного Чугунова свиньёй.  Карташов и Леготин каждую неделю выслеживали Семёна где-нибудь на улице и жестоко избивали его «за дело». Придумать это «дело» на ровном месте для изобретательного Ветрова не составляло никакого труда. 

– Ты, свинья, вообще завались! Кто тебя спрашивает?! – стоило Чугунову произнести только одно предложение, набросился на него Стас. – Да папаша твой собственноручно все контейнеры сто лет назад ещё сдал в металлолом! Когда кстати налоги платить будем? За электроэнергию, за отопление, за воду, за газ?

– За дождь, за прошлогодний снег…. – нараспев продолжила ряд озвученных Стасом объектов налогообложения Василиса Нецветаева. – За чистый воздух и за солнышко…. За всё тебе, любимый, благодарна…

          Оказалось, что она лишь подпевает песне собственного сочинения, звучащей в её наушниках. Представить Василису без наушников было невозможно. Они приросли к ней намертво ещё пять или даже семь лет назад. Вычитав где-то в интернете, что настоящая певица должна самостоятельно писать песни и быть яркой личностью, Василиса выкрасила волосы в малиновый цвет и вдруг чудесным образом обнаружила в себе великий талант поэта-песенника. Кристина Погребняк не перенесла безболезненно преображения подруги в будущую суперзвезду и решила, что ей совершенно необходимо как-то выделиться. Например, срочно сделаться первой в нашем отсталом городе анимешницей. Насмотревшись во всемирной паутине нужных фотографий, она постриглась под мальчика, выкрасила волосы в зелёный цвет и велела одноклассницам называть себя не иначе как Каэна.

– Когда платить будешь, Блохастый? Тебя спросили! Отвечай! – потребовал Паша Карташов, ненавидевший, когда потенциальная жертва отмалчивается.

– Мне нечем платить, – стараясь не смотреть Ветрову в глаза, после непродолжительной паузы ответил Семён.

– И что? Правительство в этом, по-твоему, виновато? Твои проблемы. Работать надо, вкалывать! Вот папочка мой круглосуточно работает. Днями и ночами о вас, дебилах, думает, а вы тут почиваете на лаврах! Чтобы завтра же с папашей из магазина свалили! Не свалите – полиция вас вытряхнет. Ясно? – с угрозой в голосе спросил Стас. – И плевать мне, что вас какая-то там поломойка баба Маня жалеет, колбасу просроченную из магазина даром отдаёт! Да, свинья, я всё о тебе знаю! И где жратву достаёшь, и где нужду справляешь!

          Семён молчал, понурив голову и крутил между пальцами жалкий огрызок простого карандаша. Если у него заканчивалась ручка, никто из одноклассников не одалживал ему на время уроков свою. Даже учителя делали это неохотно, и дело было в брезгливости, а не в жадности.

– Я чего-то не понял: я со стеной разговариваю? – зверея, закричал мэровский сын. – Тебе вмазать что ли, пёс паршивый?

– Ветров! – упавшим голосом окликнула Любовь Александровна. – Одиннадцатый «А»!

          Однако математичку никто не услышал. Все смотрели на Леготина, который, стоило Стасу только подмигнуть, в кровь разбил Чугунову нос. К Леготину вскоре присоединился и Карташов: телохранители Ветрова не любили работать поодиночке.

– Сволочи! Черти! Что вы делаете?! – подбегая к месту драки, закричала Любовь Александровна, и её исказившееся от отчаяния лицо покрылось красными пятнами. – Прекратите немедленно! Господи… Кто-нибудь…. Нестор! Пожалуйста, отведи Семёна! Хотя ты, наверно, не знаешь, где медпункт…

          Имя новенького, прозвучавшее из уст Любови Александровны, точно разбудило меня от какого-то тяжёлого сна. Этот урок геометрии ничем не отличался от предыдущих уроков. Пока я находилась в школе, в моих ушах не утихал привычный раздражающий шум: громкий властный голос Стаса, угрозы его услужливых шакалов, звонкий смех его многочисленных подруг, возгласы рвущих на себе волосы от безысходности учителей…. Единственная вяземская школа давно утратила своё изначальное предназначение и почти перестала давать учащимся какие-либо нормальные знания. Старшеклассники приходили на уроки лишь для того, чтобы потусоваться с друзьями, и не ограничивали себя даже элементарными моральными нормами. Младшее звено очень быстро поддавалось дурному влиянию, перенимая тип поведения и позорные традиции выпускников. В каждом классе непременно появлялся собственный «мэр» и его ближайшие помощники, а также из числа самых слабохарактерных учеников избирался один, а то и несколько изгоев, уделом которых становилось терпеть постоянные побои и унижения.

С годами меня всё больше начинали пугать не только взрослые ученики, но и дети, только что покинувшие стены детского сада. Проходя мимо вечно отворённых дверей туалетов, я всё чаще замечала в них маленьких мальчиков с сигаретами во рту. Некоторые девочки уже в пятом классе одевались и красились в школу так, что смотреть на них было просто страшно.

Но страшнее всего было мучительное одиночество, которое я постоянно испытывала, находясь в этих стенах. В нашей школе училось несколько сотен человек, потоки которых, змеясь по узким извилистым коридорам и отирая со стен побелку, медленно высасывали из меня жизнь, жажду знаний и желание найти своё счастье. Моя душа мелела, опустошалась, с каждым годом всё больше выцветала. Так ослабевает, бледнеет  и гибнет здоровый и крупный цветок, пересаженный из плодородного чернозёма в мёртвую безводную пустыню. Я пыталась компенсировать недостаток школьных занятий самостоятельным изучением интересных мне предметов и чтением классической художественной литературы, искала недостающую информацию в интернете, старалась чаще говорить по душам с бабушкой и мамой. Однако со временем моё сердце всё равно становилось равнодушнее и суше: книги книгами, а в реальной жизни его было просто нечем напитать.

И, как ни странно, именно в нём, в мрачном и каком-то на первый взгляд безжизненном Несторе Вяземском мне отчего-то почудилась возможность расправить крылья своей не вполне приспособленной для жизни в двадцать первом веке души. Он притягивал меня к себе, будто холодный и чистый родник усталого путника, томящегося многодневной жаждой. Так я, всегда осуждавшая Лариску за её веру в любовь с первого взгляда, теперь с волнением осознавала, что больше всего на свете мечтаю утолить жажду духовной пищи общением с Нестором, хотя на тот момент ещё совсем и не знала его.

– Я знаю. Я помогу ему, – лаконично ответил он и незамедлительно исполнил просьбу учительницы.

          Нестор встал из-за парты, без малейшего отвращения помог Семёну подняться с пола и повёл его к выходу из класса. Чугунов смотрел на новенького во все глаза. В этих глазах было столько нескрытого изумления и благодарности, что Любовь Александровна едва не заплакала. То там, то здесь слышались колкие насмешки, но Нестор в эти напряжённые мгновения словно не слышал никого, кроме себя. На них смотрел весь класс, не исключая меня и Лариски. Стеклянный взгляд неподвижных тёмно-фиолетовых глаз Нестора вновь ненадолго остановился на мне, и я чутко прислушалась к себе, пытаясь понять, что именно в данный момент я к нему чувствую.

Ответ прозвучал в моей голове сразу, и так ясно, что мне не пришлось более ни минуты терзать себя какими-то сомнениями. Нет, я не чувствовала влюблённости, по крайней мере, той влюблённости, от которой изнемогала и сходила с ума Лариска. Ничто не пылало во мне, ничто не затуманивало мой рассудок. Меня не тянуло ни петь, ни смеяться от счастья, ни плакать от сладкой боли. Я просто спокойно думала о нём, и точно приятный свежий ветерок тихо ласкал моё лицо. Меня не мучили сомнения в том, захочет ли он общаться со мной. Я сидела, затаив в уголках губ лёгкую улыбку, и знала уже наверняка, что рано или поздно он первый со мной заговорит. Мне хотелось научиться от него его необыкновенному олимпийскому спокойствию и благородному смирению. Мне хотелось узнать, что он любит, чем увлекается и о чём мечтает.  Мне хотелось обрести в его лице самого близкого и самого преданного друга, который сможет дать в трудной ситуации мудрый совет, который поймёт язык моей души и откроет мне тайны своего сердца. Пусть холодного и сдержанного, пусть даже бесчувственного, но самого мудрого и доброго из всех сердец, которые я когда-либо встречала у вяземцев. Родным городом Вяземском пока ограничивался для меня весь мир. В других городах я ещё никогда не бывала, хотя мама и дала обещание, что когда-нибудь обязательно съездит со мной в Санкт-Петербург – город, в котором я мечтала в дальнейшем учиться.

Обычно я не позволяла посторонним мыслям надолго отвлекать себя от занятий, но сегодня всё было как-то иначе. В нашем классе появился Нестор. В моей жизни появился смысл. Я повернулась к окну и с непередаваемым изумлением увидела, что все облетевшие деревья  пришкольной аллеи были сплошь облеплены воронами, однако это зрелище совсем не взволновало и не испугало меня. Птицы не суетились и не каркали, а только сидели неподвижно на голых ветвях, точно ждали чего-то или кого-то, кто позовёт их за собой….

 

Глава 3. Чудеса продолжаются

 

– Два бомжа гулять пошли, скатертью дорожка, – засмеялся Леготин, когда Нестор безмолвно вывел Семёна из класса и закрыл за собой дверь.

– Вот и родственную душу наш святой великомученик нашёл, – поддержал Леготина Паша Карташов, которому, наверно, сам бог велел шутить на тему религии, как и всякому двоюродному внуку священника. – Смотрите, по стене опять течёт! Скоро в аквариуме учиться будем. Да, Даниленко?

          Стёпа Даниленко, наш классный Иван-дурачок с небесно-чистыми и пустыми, как степь в «Тихом Доне», незамутнёнными знанием рыбьими глазами лениво приподнялся с парты и оскалил потемневшие от сигарет зубы. Даже не поняв, что и кому от него нужно, он начал по привычке зачем-то оправдываться. Язык у Даниленко, как и всегда, отвратительно заплетался:

–  А чо я? Я ничо! Другие вон чо, и им ничо! А я чуть чо, так сразу вон чо! Юля вон ваша тоже не сахар.

          Если Даниленко и открывал на уроке тетрадь, то все его записи на уроке ограничивались лишь двумя словами: классная работа. О том, что такое домашняя работа, Стёпа позабыл ещё в начальной школе. Учителя шутили, что Даниленко прокурил все мозги и скоро забудет, что такое алфавит, но всё равно с единодушной снисходительностью рисовали ему тройки. Мать Даниленко была активисткой в нашем полумёртвом родительском комитете. В конце каждой четверти она слёзно умоляла классную руководительницу оставить её бедного, не тупого, а лишь не умеющего сконцентрироваться сына в школе и выставить ему удовлетворительные оценки. Любовь Александровна с удовольствием плакала вместе с матерью Даниленко и исполняла её просьбу за символическую шоколадку с фундуком.

Именно она, Мария Дмитриевна Даниленко, любила завистливо называть меня «не сахаром», неверно полагая, что это прозвище меня как-то унизит или обидит. Но я и сама прекрасно понимала, что не являюсь ни сахаром, ни солью, а представляю собой особь биологического вида Человек Разумный. Так что обижаться здесь было просто не на что.

– Степаныч, спи! – смеясь, распорядился его сосед по парте Олег Ольшанников, выполняющий роль телохранителя Стаса в том случае, если Леготин или Карташов заболеет.

– Опять базарить начали! Что же это такое? Аниканова, ты почему до сих пор не у доски? – возмутилась Любовь Александровна, пытаясь изобразить нормального учителя в адекватном классе.

– А почему вы меня всё время по фамилии зовёте? – выразила своё недовольство Лариска.

– А что? Тебе своя фамилия не нравится? – спросила математичка.

– Ей моя нравится! – вмешался Стас и себялюбиво напомнил всем присутствующим о содержании своего амурного списка. – Тут столько красоток уже с моей фамилией сидит! Хочешь присоединиться к ним? А что, я не против!

          Слушая Стаса, Лариска широко улыбалась от смущения и радости, глядя на него через плечо из-под выгнутых, чёрных от туши ресниц. Лариске явно захотелось услышать в иронии Ветрова что-то серьёзное. Стоило мэровскому сыну в шутку предложить ей свою фамилию, как беспечная радость мгновенно расплескалась по её симпатичному, приукрашенному косметикой лицу.

– Ветров, успокойся!.. Хорошо, не буду больше по фамилии. Иди уже, Лариса! – поторопила Любовь Александровна. – Мне ещё новую тему объяснять!

– Да иду я, иду, – промычала Лариска, вышла к доске и даже каким-то чудом доказала теорему на четыре.

          К счастью, выигранное во время словесной перепалки время позволило подруге повторить доказательство, приведённое в учебнике. Если бы я не принесла учебник, который почти никто больше не принёс, Лариска бы пропала. Мы всегда выручали друг друга и не хотели считать, кто делает это чаще.

– Сегодня дома составлю план вашей посадки, – выслушав ответ ученицы, предупредила Любовь Александровна. – Не хотела я в этом году вас рассаживать. Думала, выросли за лето, стали взрослыми, разумными, дисциплинированными людьми. Каролина, Руслана! Опять трещите громче меня! Ещё и на такие темы! Как не стыдно? И ты, Ветров, совсем от рук отбился! Чтобы я больше не видела тебя там, на Камчатке!

– А что я сделал? Я вообще молчал! – нахмурившись, возразил Стас. – Вам мой отец компьютер купил, а вы опять «Ветров!» Нехорошо, Любовь Александровна, неблагодарность к людям проявлять.

          Рассуждения сына главы города о моральных принципах и духовных ценностях всегда забавляли класс. Слова «добро» и «справедливость», стоило им только случайно сорваться с губ Станислава, уже сами по себе оказывали действие клоунских шуток. Компьютер для Любови Александровны никто не покупал. Стас честно признался своим телохранителям, что решил «спихнуть любимой класснухе свой устаревший ящик», а после купить на подаренные в день рождения деньги «новейшего космического монстра». Любовь Александровна плохо разбиралась в современных технических приборах, и поэтому даже пожалованный «с мэровского плеча» подержанный компьютер казался ей дорогим и очень ценным подарком.

Упоминание о компьютере обычно ставило математичку в тупик, но сегодня она точно не расслышала слов Ветрова полностью.

– А ты что проявляешь? Только наглость свою! Как только можно языкастым таким быть?! И распущенным! Ты сын высокопоставленного лица, ты должен показывать своим одноклассникам положительный пример. Вот почему англичанка на тебя опять жаловалась? Пристаёшь к ней, говорила, прохода не даёшь! – упрекнула Любовь Александровна, но вскоре пожалела об этом.

          Парни дружно захохотали. Каролина и Русланочка залились одинаковым звонким смехом. Неподалёку раздался хохот малинововолосой Василисы и её остриженной под мальчика, зеленоволосой подруги Каэны. Лариска тоже хихикала. Стадный инстинкт преодолела только я и вернувшийся в класс вместе с Семёном Нестор. Я не услышала не только смеха Нестора: я не увидела на его лице ни малейшего намёка на улыбку. Он остался совершенно спокойным, как будто и не мог быть другим. А может быть, действительно, не мог?

Мне хотелось объяснить это его вечное сдержанное спокойствие обыкновенной застенчивостью, которую склонен испытывать человек в новом коллективе или флегматическим, как и у меня, типом темперамента. Однако эти объяснения не могли меня полностью удовлетворить. Исходящий от Нестора необъяснимый холод, слегка покалывающий спину, неподвижные, точно застывшие тёмно-фиолетовые глаза, белоснежный цвет кожи, десятки других мельчайших деталей, образующих единое таинственное целое, – всё это вызывало во мне острейший интерес. Больше всего мне хотелось узнать, кто он такой и откуда появился в нашем городке, но я сомневалась в том, что в ближайшем будущем осмелюсь его об этом спросить.

– Я пристаю? Это она сама ко мне пристаёт! –  вконец обнаглев, заявил Ветров.

          Любовь Александровна, уже уставшая удивляться беззастенчивости мэровского сына, сняла очки и положила их на стол:

– Что за глупости! Хочешь сказать, что Вера Анатольевна лгала?

– Ну конечно, лгала! – продолжал смешить одноклассников Стас. – Вы что не знали? Обыватели – они всегда врут, а политики говорят только чистую правду! И вы сейчас тоже соврёте! Вот скажите: она замужем?

– Какое это для тебя имеет значение? – уклонилась от ответа Любовь Александровна, лицо которой уже вновь начало покрываться от негодования красными пятнами.

– Не хотите – не отвечайте, – презрительно хмыкнул неутомимый Ветров. – Я и сам прекрасно знаю, что она старая дева, поэтому злюка такая. Ко всем придирается, а сама пялится на меня целыми уроками. Самостоялку пишем – подойдёт и так уставится, что того и гляди глазища вывалятся и мне на тетрадь упадут!

– Женщина без ласки – Золушка без сказки, – небрежно бросила Русланочка и продолжила оживлённо обсуждать с Каролиной горячие ночи, проведённые когда-то в доме Стаса.

– Погоди, ты реально хотел?.. – Леготин не закончил своего вопроса, так как сразу получил от Любови Александровны вразумляющий удар по голове свёрнутой таблицей производных.

          Ударить сына мэра учительница не могла, и поэтому за него приходилось получать телохранителям. Хотя не так уж и сильно они страдали из-за слабой пожилой женщины, у которой, как и у всех учителей нашей школы, уже давно помутился разум. Все разговоры педагогов в учительской и узких коридорах бывшей духовной семинарии сводились к горьким сожалениям о выбранной профессии и голубым мечтам о выходе на пенсию. Однако прожить на одну пенсию в Вяземске было трудно: местное правительство наживалось на стариках и инвалидах, оставляя в их распоряжении крошечную сумму.

– Ладно, всё уже, Ветров, успокойся! Одиннадцатый «А»! Успокойтесь уже, наконец! Вы где находитесь? – стуча старым и погнутым ключом от кабинета по выкрашенному бежевой краской столу, воззвала  к совести учащихся математичка. – Перед новеньким бы хоть не позорились!

– Да пошёл бы ваш этот новенький! – пренебрежительно огрызнулся Стас, однако невольно проглотил грязное ругательство.

          Мы с Лариской обернулись и не узнали Стаса. Неестественная тень мгновенного испуга пробежала по его лицу, когда он встретился взглядом с пересевшим на соседний стул и безмолвно обернувшимся Нестором.

– Видали? У него огонь в глазах! – заголосил Ветров, однако очень быстро перешёл в атаку. – Ты чего накурился, что у тебя зрачки такие? Короче, ещё раз так сделаешь – башку оторву!

– Да что ты себе позволяешь? Немедленно извинись перед Нестором. Сейчас же! – ломая руки от бессилия, потребовала Любовь Александровна. – Я сейчас директора позову!

– О, как страшно! И что мне сделает ваша престарелая директриса, ваше привидение без мотора? – с вызовом спросил неудержимый Ветров. – В угол поставит? Или папочке позвонит? Пусть звонит, хоть обзвонится! Вылетит из школы – будет знать! Без пенсии останется, пойдёт на пару с папашей Чугунова дворы мести!

– Извинись перед Нестором, Ветров! – еле дыша, повторила Любовь Александровна.

– Перед этим оборванцем? Во! – взглянув исподлобья на Нестора, выставил средний палец исходящийся от злости на себя и новенького Стас. – Извиниться! Может, мне перед ним на коленки ещё встать?

– Будет на это воля всевышнего – встанешь, – вдруг заговорил ничуть не удивившийся и не разозлившийся Нестор и перевёл свой взгляд на Любовь Александровну. – Он не стоит вашего волнения. Сядьте и давайте продолжим. Посмотрите на часы: времени у нас почти не осталось.

– Нестор прав! В конце концов, у нас урок! Записывайте новую тему: «Понятие вектора в пространстве»…. Нет. Устроим самостоятельную работу лучше, сил моих нет. Страница двести одиннадцать – первый вариант. Страница двести двенадцать – второй. Вы с ума меня скоро сведёте! Поскорее бы на пенсию! – Любовь Александровна села за стол и тяжело вздохнула.

          Она устало провела рукой по упавшим на лоб, рано поседевшим прядям тонких волос. Работа со старшеклассниками изматывала её как каторга, высасывала из неё остатки жизненных сил. Любовь Александровна всё чаще болела, но отсутствие учителя математики и по совместительству классного руководителя учеников одиннадцатого «А» ничуть не расстраивало. Заменить Любовь Александровну было некому, и её уроки в таких случаях просто убирали из нашего расписания.

          Я делала все необходимые записи в тетради и с волнением чувствовала за своей спиной необъяснимую приятную прохладу. Кроме того, я только сейчас обратила внимание на то, что позади меня раздаётся ещё и какой-то негромкий скрип, не свойственный при письме ни шариковой, ни гелевой ручке, ни карандашу. Сияющая Лариска, положив под учебник телефон, тайком переписывалась со Стасом. Однако необычный звук тоже привлёк её внимание.

– Этот чудик пёрышком пишет. Вообрази! – взглянув через плечо на Нестора, шепнула мне подруга. – И почерк каллиграфический! Даже красивее, чем твой!

– Лариса, ты что крутишься? У нас самостоятельная работа! – вновь надела маску образцовой учительницы Любовь Александровна, хотя болтали, не умолкая, практически все.

– Вяземский пишет пером, – смеясь, пояснила Лариска.

– Действительно, Нестор…. Как это я сразу не заметила? Почему ты пишешь пером? – изумлённо спросила учительница.

– Виноват, прошу меня простить, – ответил Нестор, и класс залился дружным, уже так надоевшим мне за десять с половиной лет в школе смехом.

– Да нет же, я на тебя не сержусь. Мне просто очень интересно, почему, – немного придя в себя, уточнила Любовь Александровна. – И что за странная ирония?

– В моих словах не было иронии. Я нахожусь в учебном заведении и не могу позволить себе подобную вольность. Я говорю с вами совершенно серьёзно. Что касается пера, то оно мне более привычно, – ответил Нестор, и его ответ показался мне очень странным. – Впрочем, если это так необходимо, я готов сию минуту переменить его на ручку. По первому же вашему требованию. 

– Нет-нет, не надо, Нестор…. Зачем? Пиши тем, что у тебя есть. Пиши пером! Что написано пером, не вырубишь топором!.. Что же ты не пишешь? – удивилась Любовь Александровна, увидев, что Нестор снова замер, точно обратился в сидящую мраморную статую.

– Извольте видеть, я уже всё написал, – не двигаясь, учтиво ответил он.           

– Как это – всё? – не поверила математичка, которая, вероятно, никогда не видела таких быстрых учеников. – Что ж, если всё, делай другой вариант!

– Я сделал оба варианта, – безо всякой гордости сказал Нестор.

– И чертежи? – спросила ошеломлённая учительница.

– И чертежи, – как послушное эхо, повторил Нестор.

          Он сидел позади меня, но его голос слышался как будто издалека и звучал так ровно, будто каждое слово вычерчивалось где-то у него внутри по линейке. Любовь Александровна приблизилась к парте Нестора и, взяв в руки его тетрадь, на минуту лишилась дара речи. Её глаза раскрылись так широко, что стали почти круглыми. Её губы двигались, пытаясь что-то сказать, но долго не могли произнести ни звука.

– Поразительно! – наконец, удалось выговорить ей. – Так быстро, так аккуратно! И всё, абсолютно всё правильно! Нестор, где же ты учился раньше? Кто тебя учил? Что-то холодно здесь. Из окна дует что ли…. Какой ты бледный, Нестор! Ты не болен?

– Нет, не извольте беспокоиться, – уверил её он, не ответив на предыдущие вопросы. – Я такой всегда.

          Удивительно, но даже слово «всегда» Нестор произнёс совсем не так, как произносят его обычно люди. Или это мне просто показалось…

– Ботан на всю голову болен. Будем лечить, – усмехнулся на задней парте Стас, стоило Любови Александровне немного отойти от Нестора.

– Вылечим, – почти одновременно ответили Карташов и Леготин. – Ты только скажи, как.

          Через пять минут прозвенел звонок на перемену. Закончить работу, как обычно, никто не успел. Я сделала все задания варианта, но не сдавала: мне нужно было ещё и помочь Лариске. Её голова, полностью забитая Стасом, наотрез отказывалась соображать. Следующим уроком в расписании стояла алгебра в том же кабинете и с той же учительницей, и поэтому никто ни о чём не беспокоился. Мои одноклассники, старательно списав друг у друга неправильные решения, сложили тетради на стол Любови Александровны. Оценки за самостоятельную работу были последним из разряда того, что волновало учеников одиннадцатого «А».

          Мы с Лариской не стали выходить в коридор и на время перемены остались в классе. Она – из-за Стаса, я – из-за Нестора. Мы как будто предчувствовали, что между ними снова завяжется интересный и опасный разговор. Ветров не мог спокойно пережить то, что он теперь не самый высокий и не самый обсуждаемый парень в классе. Но ещё больше сына главы города, вероятно, беспокоила возможная потеря своего авторитета, которым он очень дорожил.

– Чего ты мрачный такой и бледный как поганка? – подойдя к Нестору в сопровождении двух верных телохранителей  Карташова и Леготина, заносчиво спросил Стас. – Ты гот что ли?

– Нет, – ответил Нестор, готовясь к следующему уроку.

          Мы с Лариской сидели за своей партой. Она торопливо списывала у меня домашнее задание, но часто отвлекалась, чтобы взглянуть на Стаса, начавшего выяснять отношения с Нестором. Я никогда не замечала за собой привычку подслушивать, но теперь с неожиданной для самой себя жадностью ловила каждое слово, произнесённое молодыми людьми, между которыми быстро назревал серьёзный конфликт.

– А кто тогда? Бомж? Что на тебе за барахло? – брезгливо взглянув на одежду нового одноклассника, продолжил Стас. – Где ты только такое нашёл? В секонд-хэнде? Или в сундуке любимого прапрапрадедушки?

– Лучше спроси, чем от него так воняет! – презрительно скалясь, посоветовал Карташов. – Когда у моей бабки кошка сдохла, от неё точно так же воняло.

– Готам мыться нельзя. Ты не знал? – издевательски добавил Леготин и перевёл взгляд на Нестора. – Эй, ты! Ты мылся когда в последний раз?

– Я не желаю с вами это обсуждать, – решительно встав из-за парты, произнёс Нестор.

          Теперь я видела Нестора только со спины и немного жалела, что из поля моего зрения исчезло его лицо. Хотя черты нового одноклассника не выдавали никаких эмоций, мне почему-то хотелось чувствовать на себе его взгляд…. Напротив, в полутора метрах от новенького стоял Ветров с Карташовым по правую руку и Леготиным по левую.

– Да ты кто такой? Ты хоть знаешь, с кем говоришь сейчас, а? – преграждая дорогу недругу между рядами, запальчиво спросил Стас, хотя Нестор и не собирался уходить. – Ты вообще знаешь, кто я?

          Однако самомнение Ветрова, его горделивая физиономия и самолюбивый взгляд не произвели на противника никакого действия.

– Я бы ответил, кто ты, но при дамах неудобно, – сохраняя непоколебимое спокойствие, бесстрашно сказал Нестор.

– А ты говори, не стесняйся! Чувствуй себя как дома! Наши дамы сами могут послать далеко и надолго. Да, Русланочка?  – присоединившись к телохранителям Стаса, улыбнулся Ольшанников и ненадолго задержал в объятиях проходящую мимо Алоян. – Меня Олегом зовут. А ты уж кто там? Кирилл или Мефодий?

– Грешно смеяться над святыми, – не оценив богохульной шутки, сказал Нестор.

          Я не знаю, как здание школы не превратилась в руины от одновременного хохота двух попугаев-неразлучников, охраняющих раздражённого павлина. Лариса наблюдала за пока ещё словесной баталией с не меньшим интересом, чем я, но была явно не на моей стороне…. Подруга смотрела на любимого Ветрова как на идола, как на икону, как на Георгия-Победоносца, поражающего копьём какого-то мрачного хладного змея.

– Ты святого из себя не строй, мы таких не любим, – со злобной иронией предупредил новенького Карташов.

– Кого же вы любите? – не теряя самообладания, спросил Нестор.

– Девочек любим в туалете…. – Леготин безобразно выругался, надеясь вызвать на бледном лице собеседника хоть какие-то эмоции, однако очередная попытка вновь закончилась неудачей. – Девочки у нас красивые, любую выбирай, только Аниканову с Романовой не трогай. Их ещё даже Стасик не ласкал!

– Ты мужик кстати? Или башкой в унитаз? Ты, когда в следующий раз к Чугунову подойдёшь, спроси у него. Он знает, как это мило, – оскалился Карташов, однако Ветров решил, что это уже перебор, и перебил телохранителя.

– Да не бойся, ничего тебе не будет! Пока. Просто заруби себе на носу, домовёнок Кузя: мой отец – мэр, – давясь заливистым смехом, пригрозил Ветров. – Говоря со мной, ты говоришь с мэром города. Я тут главный, да и везде. Кстати, завтра приносишь пятьсот рублей, государственный сбор.

– Зачем? – смело спросил Нестор, и его любопытство явно не понравилась Стасу.

          Ветров, очевидно, даже не мог предположить, что новенький после такой тщательной словесной обработки решится ему перечить.

– Не всё ли равно, пучеглазик? На реставрацию имения Вяземских, – зевая от скуки, ответил мэровский сын. – Взнос обязателен, откосить не сможешь, так что даже не пытайся!

          Любвеобильные губы Стаса растянулись в омерзительно-сладкой улыбке, которая так нравилась Лариске. Однако улыбался Ветров всего несколько секунд.

– Говори правду, казнокрад! Зачем тебе деньги? – вдруг с небывалым бесстрашием спросил Нестор, и отрадное чувство гордости за него вмиг охватило меня.

          Резкое и твёрдое требование нового подчинённого поразило сына главы города как беспощадная пуля из невидимого точного оружия. Стас остолбенел, пошатнулся и едва не упал. Карташов и Леготин с трудом помогли ему удержать равновесие. Мы с Лариской одновременно вскочили со своих мест и увидели конфликт в новом ракурсе. Нашему изумлению не было границ, когда в глазах у Нестора вдруг сверхъестественно ярко запылало гневное фиолетовое пламя. Сначала оно напоминало небольшой огонёк, который вспыхивает на конце зажжённой спички, но горение стремительно усиливалось. Это был не блеск, не какие-то случайные блики. Через три секунды крохотная искорка уже превратилась в настоящий пожар внутри человеческих глазниц, готовый вот-вот вырваться наружу и испепелить всё, что встретит на своём пути непобедимым огнём справедливости. Около минуты Нестор смотрел мэровскому сыну прямо в глаза, и, наконец, богатый наследник просто не мог вынести этого жгучего взгляда.

– Короче это…. – забормотал Ветров не своим голосом и будто не по своей воле. – Там же всё равно теперь одни вороны живут. Снести развалюху эту надо. И болото рядом осушить. Короче, место расчистить. Хорошее ведь место. Для чего-нибудь. Например, для нашей пятнадцатой бензоколонки….

          Тут Стас внезапно замолчал, точно проглотил язык. Немая сцена продлилась ещё где-то полминуты. Оборвала безмолвие реплика Нестора, пылающие глаза которого погасли и приняли, наконец, свой прежний облик.

– Нет, вы не тронете усадьбу, – тихо, но убедительно сказал он.

          Его голос ничуть не дрогнул. В словах абсолютно уверенного в неуязвимости поместья Нестора не прозвучало ни малейшего сомнения. Они таили в себе какую-то неясную силу – силу, не заключавшуюся ни в деньгах, ни в физическом превосходстве. Возможно, Нестору было известно о заброшенном доме на окраине что-то такое, чего не знал никто из нас. Это знание, должно быть, и давало ему силу для борьбы с упрямым и своенравным Стасом, тягаться с которым прежде никто никогда не решался.

«Почему эта усадьба для него так важна? Почему он ей так дорожит? – вдруг отчего-то задумалась я. – Какое он может иметь к ней отношение?» Я опять начала с усилием вспоминать бывших хозяев давно опустевшей, заселённой одними только воронами дворянской усадьбы, но всё, что вспоминалось, было слишком размытым и смутным.

Карташов и Леготин стояли как столбы. Их глаза опустели от страха и стали удивительно похожими на рыбьи глаза Даниленко. Мне невольно вспомнилась шутка Леготина об аквариуме, и я ясно осознала, что Лёша в чём-то прав. Ещё немного – и я захлебнусь в невидимой грязной жидкости, наполнявшей постепенно помещения школы в течение десяти с половиной лет.

Я ненадолго отвела взгляд и посмотрела на мокрую стену. Капающая с потрескавшегося потолка вода медленно наполняла старые железные и пластмассовые вёдра, которых выставили в классе около десятка. Размокшее лицо приклеенного к стене Ломоносова поневоле принимало выражение беспомощного плачущего страдальца. Зачем Любовь Александровна вынудила великого учёного смотреть на то, чем занимаются на уроках математики учащиеся двадцать первого века? Это было известно одному лишь Господу Богу. Портреты гениев в школьных классах уже давно стали доброй традицией во многих городах России и всего мира. Да, когда-то считалось, что такие картины призваны мотивировать учащихся на хорошую учёбу и служить им положительным примером. Однако в нашей школе никто, кроме учителей, не уважал увлечённых наукой людей. Ломоносов был всеми забыт. С таким же успехом в других классах покрывались слоем мокрой пыли портреты Иммануила Канта, Чарльза Дарвина, Гоголя, Цветаевой….

– Это ещё почему? – заносчиво спросил понемногу приходящий в себя Стас. – Мы эту усадьбу через недельку-другую так тронем, что от неё камня на камне не останется.

– Вы не тронете усадьбу, – не обратив никакого внимания на хвастовство Ветрова, повторил Нестор. – Вы даже близко к ней не подойдёте. Это во-первых. А во-вторых, отдай сюда деньги!

– Какие деньги? – прикинулся идиотом Стас.

– Деньги, которые ты забрал у этой девушки,  – указав взглядом на Лариску, уверенно ответил Нестор, хотя я прекрасно помнила, что в момент объявления о «государственном сборе» новенького ещё не было в классе. – Немедленно верни их! 

          К сожалению, моя подруга не разделила моего восхищения смелостью нового одноклассника. Секундный пристальный взгляд справедливого Нестора заставил Лариску поёжиться, а его благородное стремление вернуть ей деньги она совсем не оценила. Стас наморщился и состроил отвратительную гримасу глубочайшего презрения, но всё же достал из кармана сложенную вдвое купюру в пятьсот рублей и брезгливо бросил её на нашу с Лариской парту.

– Ну и что дальше? – с озлоблением проскрежетал сквозь зубы Ветров, повернувшись к новенькому.

– Ничего. Впредь будьте честным человеком, сударь, и не устраивайте здесь никаких «государственных сборов», – Нестор ненадолго перевёл пристальный взгляд на рощу за окном, и в тот же миг воронья стая взмыла в воздух чёрным облаком, чтобы вскоре раствориться где-то за горизонтом мрачного неба. – Ты очень глубоко заблуждаешься, Станислав. Ты считаешь себя хозяином жизни, а это не так, совсем не так. Над каждым существом в этой Вселенной главенствует ещё кто-то. Над каждым человеком, каким бы великим он ни был, властна исполинская нечеловеческая сила. Сила, которая однажды так легко и мудро сотворила и укоренила его на земле и которая однажды так же легко обратит его в могильный прах. А впрочем, я не хочу с тобой об этом говорить: в окаменевшем сердце не посеять веру. Просто пойми: ты так же смертен, как и все люди. Ни автомобили, ни дома, ни одежда, ни даже твой новый телефон – ничто не избавит тебя от смерти. Сейчас, как тебе кажется, у тебя есть всё, но так не будет всегда. Однажды у тебя не останется ничего, кроме себя, кроме своей души. Ты всю жизнь вылепливал огромный золотой сосуд на деньги стариков и нищих. Украшал его кровавыми рубинами, омывал жемчужными водопадами девичьих слёз. Но настанет день – и сосуд рассыплется, и ты, задавленный его пустотой, уйдёшь в небытие. Даже дьявол не раскроет перед тобой ворота ада, потому что просто не увидит тебя: ты станешь тем, чем при жизни была твоя душа – клочком ничем не заполненной пустоты.

– Что за бред он несёт? Какой ещё дьявол?! – вспылив, закричал Стас. – Ещё одно слово, и ты с разбитой мордой будешь блистать своими знаниями! А вы чего стоите, я что-то не понял? Языки проглотили?

          Карташов и Леготин что-то невнятно промычали, чем привели сына главы города в настоящее бешенство.

– Ну полно, обуздай свой гнев. Он тебе сейчас не поможет. И ближнему зла не желай: заплатишь кровью, как только что отец твой заплатил, – хладнокровно предостерёг Стаса Нестор, не побоявшийся сурового возмездия.

          «Боится ли он хоть чего-нибудь на этом свете? – невольно подумала я, услышав, как спокойно и бесстрашно Нестор упомянул в своей реплике о мэре города. – Такое ощущение, что нет».

– Да что ты говоришь! – не придав словам Нестора большого значения, усмехнулся Ветров и уселся прямо на его парту. – Мой отец донорством не занимается. Донорством вообще одни идиоты занимаются. Он сейчас в Питере, на банкете в честь дня рождения губернатора. Наверно, говорит сейчас какой-нибудь красивый тост с бокалом коньяка и закусывает свеженьким лососем с подливой или канапе с чёрной икрой.

– Вещи, купленные на ворованные деньги, приносят только беды. И ты хорошо понимаешь, о чём я сейчас. А если и не понимаешь, то сейчас поймёшь, – добавил Нестор и, немного помолчав, сообщил своему сопернику страшную новость. – Твой отец только что доставлен в реанимацию петербургской больницы с тяжелейшими травмами, полученными в результате автокатастрофы.

– Что? С чего ты взял? В новостях написали? – округлил глаза Стас и схватил со стола свой мобильный телефон, однако так и не получил от новенького никакого ответа.

          Мы с Лариской замерли в нетерпеливом ожидании исхода дела. На её лице застыл испуг. Что изобразилось на моём лице, я не знала, но отсутствие бурной реакции с моей стороны явно понравилось Нестору. Странно, но даже в этот миг я почему-то смотрела не на Стаса, ожидавшего ответа на звонок, а на Нестора. Ветров был почти уверен, что неполюбившийся ему одноклассник солгал. Он уже, вероятно, придумывал жестокое наказание за ложь, но слова Нестора неожиданно оказались горькой и страшной правдой.

– Как перелом основания черепа? Как шок? Какая кома?  – упавшим голосом переспросил Стас, который, очевидно, позвонил на номер отца. – Кто виноват-то? Чего? Какие к чёрту вороны ещё? Вы что там вообще все что ли? Какое крайне тяжёлое состояние, твари? Вы врачи или где? Сделайте там что-нибудь!

          Ветров выбежал из класса с мобильным телефоном, но уже через минуту вернулся обратно. Губы Стаса чуть искривились и начали слегка подрагивать.

– Он будет жить? – стараясь не показывать излишних эмоций, спросил у Нестора Стас, о чём, как видно, тотчас пожалел.

          Ветрову не хотелось унижаться перед новеньким и показывать, что его мнение для него что-то значит, однако беспокойство за здоровье отца всё же взяло своё.

– Всё в деснице Божьей, – спокойно ответил Нестор на вопрос перепуганного мэровского сына. – Грех его очень велик. Я бы на твоём месте помолился за него. Но справиться с гордыней и поверить в Бога трудно. Нужно мужество и смирение.

          Прозвенел звонок. Любовь Александровна вернулась в класс, и начался второй урок – алгебра. Стас собрал вещи и, не отпросившись у учительницы, ушёл домой. Он всегда уходил тогда, когда хотел. Однако его верные телохранители  до конца учебного дня не оставляли Нестора в покое.

– Где ты раньше учился, зубрила? – начал подкалывать Нестора Карташов, когда Любовь Александровна вернулась в класс, чтобы попытаться провести алгебру. – Чего мы тебя раньше никогда не видели?

– Где ты живёшь, отвечай! – потребовал Леготин. – У Чугунова, небось, хату снимаешь, сразу видно!

          Нестор же по-прежнему оставался равнодушным и хранил гордое молчание. Поняв, что нового одноклассника просто так не разговорить, парни начали тыкать ему в спину шариковой ручкой, о чём мне сразу же доложила Лариска. Глаза у моей подруги были будто бы как лице, так и на затылке: она всегда видела то, что происходит позади неё. Одна мысль о том, что кто-то причиняет Нестору боль, острым лезвием вонзилась в моё сердце. Я забыла о том, что Любовь Александровна уже давно пришла, и обернулась к нему. Наши взгляды на мгновение встретились. Застывшие чернильные глаза Нестора под сенью неподвижных ресниц были так грустны, что я просто не смогла смотреть на него дольше двух секунд.

– Что случилось, Юля? – окликнула меня Любовь Александровна.

          И тут я поняла, что впервые в жизни позволила себе повернуться на уроке на сто восемьдесят градусов. Крутились и болтали все, некоторые даже вскакивали с мест, но мне не было никакого дела до других, ещё много лет назад похоронивших в этих стенах свою совесть. Я поняла, что не просто повернулась, а повернулась, чтобы посмотреть на симпатичного мне молодого человека, причём он это заметил. Мне стало невыносимо стыдно.

– Ничего, – испуганно прошептала я, но учительница уже увидела, что происходило на задних партах.

– Леготин, Карташов! Немедленно перестаньте! Что вы делаете? – приблизившись к телохранителям Ветрова, возмутилась учительница. –  Почему вы мешаете Нестору заниматься?

– Ничего мы не мешаем, – упёрся рогами в землю Леготин.

– Как не мешаете, если я вижу, что мешаете? А ну-ка оба выйдите отсюда! – полагая, что ученики очень расстроятся, если их заставят слинять с алгебры, потребовала Любовь Александровна.

– Учитель не имеет права выгонять ученика с урока! – попытался заступиться за товарищей Ольшанников, прочитавший недавно в интернете какую-то наполовину левую статейку о безграничных правах учеников и бесчисленных обязанностях учителей.

– А ученики не имеют права разговаривать на уроках, – не поддалась на провокацию Любовь Александровна. – Карташов, Леготин! Я кому сказала? Выйдите из класса! Я на вас докладную напишу! 

          Никакой докладной Любовь Александровна, конечно, не написала, но двоих нарушителей спокойствия всё-таки выгнала. Нужно же было для порядка хоть кого-нибудь выгнать. Лёша и Паша с удовольствием, почти вприпрыжку отправились получать коридорное образование, а точнее, курить в туалете.

– Русланочка, мы тебя ждём, – поравнявшись с партой Алоян, шепнул Карташов.

– Да иди ты!.. – с иронией послала Русланочка и даже достаточно точно указала направление.

Лариска продолжала тайком переписываться со Стасом, но Стасу сейчас было явно не до неё. Она жаловалась, что он подолгу ей не пишет, начинала безо всяких оснований ревновать, прокручивать списки его друзей, кого-то в чём-то обвинять… Лариску совсем не напрягало то, что я ей совсем не отвечаю, а только пожимаю иногда плечами и киваю головой. Отсутствия моих нормальных ответов она в минуты особенного оживления будто бы совсем не замечала: её реплик вполне хватало и на двоих…. 

          Последующие уроки заставляли всё больше и больше удивляться неординарным способностям Нестора. Он привёл в восторг нашу ещё молодую и слегка помешанную историчку, начав спорить с ней о событиях одной из Русско-турецких войн.

– Простите, но всё было совсем не так, как вы рассказываете, – вежливо обратился к ней он.

– Как же, по-твоему? Ой, ты новенький что ли? Интересный какой! – не сдержалась историчка Ксения Ивановна. – Как тебя зовут?

– Нестор Вяземский, – прозвучал спокойный и уверенный ответ.

– Нестор Вяземский? Хм, как интересно! Ты случайно не потомок князя Вяземского, который жил здесь в восемнадцатом веке? – сыронизировала она, и я невольно удивилась такому совпадению.

– У единственного сына князя Вяземского, который жил здесь в восемнадцатом веке, нет и не было потомков. Он умер в возрасте двадцати лет от удушья во время пожара. Так вы позволите мне рассказать о Русско-турецкой войне? – спросил разрешения он, будто не желая обсуждать своё происхождение.

– Конечно! А вы послушайте! Не меня, так хоть одноклассника послушайте! Я, конечно, понимаю, что вам ничего этого не надо….

Нестор подошёл к учительскому столу и начал долгий, исчерпывающий, поражающий своей глубиной и продуманностью рассказ. Он подробно охарактеризовал противоречивые настроения, царившие в народных массах и в самом дворце Екатерины Великой, детально объяснил различные позиции приближённых к ней лиц, упомянул о Петре Третьем, поклоннике прусского короля Фридриха, и, наконец, перешёл к описанию самих военных действий на фронтах. Нестор последовательно, чётко и ясно излагал, когда, откуда и в каком направлении выдвигались войска, кто командовал ими, кто особенно отличился в боях. Однако в его речи присутствовали не только сухие и сжатые факты, которые печатаются обычно в простых учебниках для общеобразовательных школ. В его рассказе было поразительно много лирических нот и интересных субъективных оценок. Не только досконально знавший, но и тонко прочувствовавший давние события, он бесстрашно озвучивал собственные выводы об итогах сражений и анализировал поступки отдельных людей: удачи и неудачи, подвиги и предательства.

– Потрясающе! – воскликнула Ксения Ивановна, когда к ней, наконец, вернулся дар речи. – Я за всю свою жизнь, работая здесь, таких ответов не слышала! Как же ты смог?.. Неужели так любишь историю? Ты ведь не готовился, а так, прямо сразу! И такая свежая, такая своеобразная точка зрения! Твои сверстники понятия не имеют, что такое войны второй половины восемнадцатого века. Спросишь их – и даты-то не назовут. Или вообще с Великой Отечественной перепутают, посадят всех на танки да на самолёты прямо в кюлотах и напудренных париках и отправят нацистов громить, и ничего, что нацисты эти через двести лет только родятся. А ты рассказал об этой войне так, будто видел её своими глазами!

– Вы правы. Я участвовал в нескольких сражениях. Однажды даже был ранен, – ответил Нестор, и класс взорвался от смеха.

– Да, смешная шутка! – оценила восхищённая учительница, которая просто не могла не засмеяться вместе со всеми. – Надеюсь, в лазарете тебя хорошо лечили?

– Лекарств и врачей на фронте очень не хватало. Тяжелораненых оставляли как безнадёжных, от синяков и царапин тоже никто не лечил. К счастью, моё ранение было средней тяжести, и мне помогли, хотя медицина тех времён значительно отставала от нынешней….

– А вы говорите, что умные люди шутить не умеют, – открывая классный журнал, с восторженной улыбкой сказала Ксения Ивановна. – Ещё как умеют! Садись, Вяземский, пять тебе за технику и пять за артистизм. А насчёт раны… Прямо жаль, что ты соврал! Я гордилась бы тобой!

          С учительницей биологии Кариной Дмитриевной Нестор вдруг начал разговаривать по-латыни. Они проговорили о чём-то весь урок, и перевести их диалог не удалось никому из моих одноклассников. Никто и не стремился разобраться в дебрях мёртвого языка. Все, торжествуя, единодушно отмечали несостоявшуюся благодаря Нестору контрольную работу по антропогенезу.

– Может, ты знаешь ещё какие-нибудь языки? – спросила Карина Дмитриевна Нестора  после урока.

– Их не так много, – скромно начал Нестор. –  Английским, немецким и французским владею свободно. С испанским чуть хуже, я изучал его самостоятельно. Мне больше нравятся древние языки: старославянский, греческий, латынь.

– Наш человек, контру сорвал, – сказал в коридоре своему приятелю Карташов по окончании урока биологии. – Может, простим его пока?

– Давай простим, – согласился Леготин. – Завтра Стас придёт – решим, что с этим пучеглазым делать. А на сегодня пока что отбой. 

 

Comments: 0