Светлана Фельде

Фельде Светлана

52 года

 

Живу в Германии

в данный момент работаю медсестрой в хосписе а вообще –

Профессиональный журналист с многолетним опытом работы в изданиях Казахстана и Германии,

автор четырех сборников рассказов,

победитель и участник многих литературных конкурсов как в России,

так и в Германии

Часовщик Илья

В 1935-м в цирк дядю Мишу не взяли. И пришлось ему срочно думать, как на жизнь зарабатывать, папа с мамой уже лежали на городском кладбище, пенсий по инвалидности таким, как Миша, тогда не полагалось. Пожалел его старый часовщик – взял к себе учеником, а умирая, оставил в наследство мастерскую. Больше некому было. Своих детей у старика не имелось.

Дядя Миша проработал в мастерской почти пятьдесят лет. Да нет, прожил, можно сказать. Если задерживался допоздна, то оставался ночевать, спал на диванчике, укрывшись старым пальто. Утром кипятил воду в кастрюле – плитку сам смастерил, – пил чай с сахаром вприкуску, с сухарями, потом забирался на стул, включал настольную лампу, раскладывал на столе винтики, болтики, колесики.

Мастером был – одно слово. До сих пор почти в каждом доме города звучат разными голосами его часы, одни – как у Британского парламента, другие – как в церкви Святого Михаила, третьи – ну прямо аббатство Святой Марии в Лондоне. Если все собрать, точно музей открывать можно.

– Хорошая у меня работа, – говаривал он, – шум времени слышно.

– А какой он, этот шум? – спрашивал Илья, ничего кроме тиканья, жужжания, поскрипывания не различавший.

– Ну, – улыбался часовщик, – поживешь – услышишь.

Илью тоже в цирк не взяли – как-то особых талантов не оказалось. А пенсию по инвалидности хоть и платили, да разве ж на нее проживешь. Вот и пошел он учеником к дяде Мише, своему дальнему родственнику – седьмая вода на киселе.

Дяде тоже дело всей жизни завещать некому, завести детей они с женой так и не рискнули.

– Все тебе оставляю, Илья, – сказал он, вернувшись от нотариуса. – Знаю, ты в цирк хотел. Не горюй... Кто угадает наперед, может, ты в этой мастерской счастье найдешь. Все, что не делается – не делается к лучшему.

Илья поменял потом только вывеску на двери, а так все осталось как прежде: настольная лампа, диван, пальто. Правда, позже пришлось электрический чайник купить, перегорела плитка, не вечно ж ей служить. Один из клиентов, которому Илья отремонтировал фамильную реликвию, доставшуюся от прадеда, швейцарские часы «Тиссо» выпуска семнадцатого года, помог квартиру получить. Повозиться в ней пришлось изрядно – обои новые клеить, двери красить. Спасибо соседям – пожалели инвалида, помогли.

Нелегко ему на белом свете живется – чтобы включить свет, приходится вставать на стул. Да и с одеждой проблемы: в «Детском мире» рубашки то с гномиками, то с воздушными шарами. Стыдно взрослому такое надевать. С брюками детскими тоже целая история: в длину – годятся, в бедрах – узкие. Опять клиенты выручили, жена у одного – портниха. Вот она и обшивала.

Низкий стол и подходящие стулья сделал на заказ безработный плотник.

Много всякого приходится переносить. В автобусе вечно кому-то в пуп дышишь, или коленом в лицо заедут. Кто там в давке под ноги смотрит? В парке у каруселей спокойно не посидишь – дети зовут играть, а когда Илья поворачивается и уходит, вслед кричат: «Выбражала, выбражала...». Но самое противное – тетка из мэрии, из отдела по работе с инвалидами. Раз в год пришлет «повесточку» – тогда-то и в такое-то время. Пунктуальная – сроду не опоздает. Три раза в дверь позвонит, промарширует в комнату, поставит Илью на стул – а чего ей, когда в самой центнер, – достанет сантиметр из сумки. И приговаривает: не дай вам Бог вырасти. Пенсия положена только тем, кто не выше метра двадцати. Не вздумайте расти, не то лишим, лишим!

Тетка уходила, лилипут сползал со стула – она все время забывала снять его, – садился на велосипед «Орленок» и ехал на работу.

– Большой мастер Илья, – говорил грузин Рафаэль, державший на углу овощной ларек, – все может. Он вам самые старые часы так починит, любой «Сейка-мейка» по сравнению – тьфу, дрянь последний.

В такие минуты Илье и правда казалось, что он большой.

Иногда, когда в парке не оказывалось детей, только взрослые, он разглядывал их, пытался представить, как живет человек, если в нем не метр двадцать роста? Представлялось с трудом. Можно сказать, вообще не представлялось. А уж как жить, если в тебе почти метр девяносто – просто загадка. Это ж сколько тебя всего в высоту, как этой высотой распорядиться – вот о чем подумал часовщик Илья, когда к нему пришла баскетболистка Аня.

– Мне вас Рафаэль посоветовал, – сложилась она почти пополам, чтобы заглянуть Илье в глаза. Кстати, глаза у него были шоколадного цвета. И вообще парень хоть куда. Ловкий, стройный, волосы густые. Да и баскетболистка красивая тоже, между прочим, крепкая – как грецкий орех. Коса русая, глаза синие, талия тонкая. А что такая вымахала – ну что ж, случается.

Все городские газеты писали потом об этой свадьбе: «Почти двухметровая невеста наверняка станет носить будущего мужа на руках...». Бывало, кстати, и носила. На работу – если снега по колено наметало. Ее, конечно, колено. Ну, не совсем на руках, а на закорках. И на смешки, и на анекдоты типа «женился лилипут на великанше» просто не обращала внимания. Точнее сказать – не слышала. Ну не слышала – и все. К другим вещам прислушивалась. К каким? А вот это уже ее и мужа дело. В общем, сияла и светилась. Глядя на нее, легко верилось в одну старую примету – если дотронуться до маленького человека, станешь счастливым.

А детей у них родилось четверо.

И все они теперь – в цирке. Акробат, жонглер, дрессировщик, конферансье. И если папа приходил на представление один, то никто не верил, что эти двухметровые парни – его сыновья. Но люди вообще во многие вещи не верят. А они все равно случаются.

КАПЛЯ ВОДЫ СЛИЛАСЬ С РЕКОЙ...

(Рассказ знакомой)

1.

В полдень пекло немилосердно. От ярких одежд, фруктов, банок с вареньями-соленьями рябило в глазах. Отовсюду неслись веселые крики продавцов. И сквозь этот гомон – жиденький звук баяна. Положила купюру в потертый футляр. Услышала:

– Благо-о-о-дарю-у-у-у...

Баянист не глядел в мою сторону, благодарил куда-то в пространство. Стала уходить, оглянулась. Где и когда я слышала этот голос? Кого напоминает нищий? Где, когда, кого?..

И – с трудом узнаю: Б.Ю.

 

2.

Темно-зеленый костюм – ощущение, что куплен, брошен на мостовую, размят, растоптан, вывалян в пыли, а потом надет на тщедушное тело.

И выражение лица Б.Ю. тоже какое-то «мостовое» – пыльное, растоптанное...

Правил приличия для него никогда не существовало. Он мог начать есть кашу из баночки прямо посреди лекции: у него была язва, глушил голодные боли. Если попадал под дождь, снимал на глазах у аудитории мокрые ботинки, ставил их на батарею, надевал сухие носки и оставался в них: ему нельзя было простывать – больные легкие. До конца мая ходил в толстых свитерах, обматывал горло шарфами. И почти каждый год летом ездил в Ялту, откуда возвращался с почти свежим цветом лица.

Учебной программы для него тоже не существовало. Входил в обшарпанную аудиторию и, впившись правым глазом (левый при этом ехидно щурился) в кого-то из первокурсников, спрашивал многозначительно:

– Кто такие историки?

– Тупицы, – отвечал, разумеется, сам Б.Ю., так как студенты в этот момент затихали.

– А философы? Лгуны.

– А журналисты? Продажные...

Вопрос – ответ, вопрос – ответ. Год 1974.

 

3.

Его появление в предпраздничные дни настораживало. Вначале шло безобидное: вот, дескать, купил разные шуры-муры – открытки, то бишь. Купил, а «эта» (традиционное обозначение жены) взяла и бухнула их в помойное ведро. Пришлось доставать. Нельзя же знакомых без поздравлений оставить!

На лицах девочек появлялось презрительное: и этот фрукт – преподаватель вуза! Кошмар! Говорят, «неуды» на экзаменах ставит только так! Бравый солдат Б.Ю. читал презрение на их лицах и, выкинув вперед палец, испачканный чернилами, вопрошал:

– Вот вы! Вы – как сюда попали?! Сколько папа-мама отбухали?!

В аудитории воцарялась тишина. У меня, сердобольной, ныло сердце: ну за что он их, ведь они такие милые, такие хорошие, такие красивые! Я вставала и возмущалась:

– Зачем вы так?..

Он вопил:

– А вас не спрашивают! Сидите и молчите! Тоже мне – москвичка!

С этим прозвищем я впервые столкнулась на приемных экзаменах. Умнейший Юрий Алексеевич К., заместитель декана факультета журналистики, зондировал почву насчет моей начитанности и политической подкованности целый час. Затем, откинувшись на спинку скрипучего стула, сказал: «Четыре». Правда, с ним не согласился заносчивый, но очень справедливый (как выяснилось потом) Виктор Кириллович С. И твердо заметил: «Нет, «отлично»!». На том и порешили. Тем более, что на оценке «отлично» настояла и Руфина Аркадьевна Н., прокомментировав такое решение своеобразно:

– Было бы странно, если бы москвичка с золотой медалью получила у нас другую оценку...

Думаю, им хотелось знать, почему москвичка предпочла казахский университет университету столичному.

Но как люди интеллигентные, уважающие чужие тайны, лишних вопросов они не задавали.

– Но вы не правы! – «смело» наступала я на Б.Ю., вибрируя от страха.

Он, ехидно прищурившись, изучал меня, словно амебу под микроскопом. Было в его лице неподдельное любопытство, а оно, как известно, сродни доброжелательности.

Девочки жаждали возмездия!

 

4.

Никто и не подозревал, что Т. может так лихо говорить…

Целый месяц сельхозработ в холодной Кустанайской области мы с Т. были рядом. С восьми утра до восьми вечера рыскали по черному рыхлому полю с оцинкованными ведрами в руках – высматривали оставшиеся картофелины. Иногда мальчишек наших отправляли на ток – грузить зерно в машины. Машины пропадали неизвестно где, ждать их приходилось часами, мальчишки зарывались по шею в золотистое пшеничное или ржаное зерно, спали. Как суслики. Работа на току считалась тяжелой, мужской, поэтому девочкам приходилось месить сапогами землю и завидовать дрыхнущим богатырям.

Под вечер, продрогшие и вымотанные, мы пекли картошку способом, которому меня научил папа: набираешь полное ведро крепких хороших клубней, предварительно, разумеется, все перемыв, переворачиваешь ведро, обкладываешь его ветками, прутьями, травой, всем, что горит. Поджигаешь, и где-то через час праздник живота готов. По вкусу такая картошка напоминает запеченную в костре, но есть ее можно прямо с кожурой – не обгорает, как в костре, до угольков.

Итак, мы были рядом. Т., как правило, молчала. Говорила я: о школе, о мальчике Сереже, в которого была влюблена, о книгах, о том, что маму вообще не помню, а папа умер за месяц до моих выпускных экзаменов в школе. Перед смертью он взял с меня слово, что уеду к его двоюродной сестре в Алма-Ату. Не должна девочка одна жить в Москве...

Т. безучастно слушала. Я была благодарна за молчание, потому что боялась оказаться прерванной: все-таки ей не шестнадцать, как мне, а уже целых двадцать четыре. И ей уж точно есть, о чем рассказать. Но она молчала.

Впервые я поняла, что она может говорить много и страстно, на комсомольском собрании курса. Лицо ее, простое и курносое, немного облагороженное очками, все больше пунцовело.

– Нам пора разобраться в том, кто такой Б.Ю.! Лично мне многие его рассуждения кажутся странными и неоднозначными для преподавателя факультета журналистики...

Возвращаемся с собрания. Город блестит рекламами. На повороте к парку мы делимся на две группы: половина – домой к папе с мамой или к тете, что тоже неплохо, другая половина – в общежитие.

Вдруг Т. тяжело опускается на скамейку под кленом и выдавливает ни с того ни с сего:

– Детдомовка я, всю жизнь без мамки...

Сажусь рядом, неумело обнимаю ее. Язык у меня деревянный. Что сказать?

 

5.

У Б.Ю. праздник: экзамен на первом курсе по теории журналистского мастерства.

Он – от возбуждения – носился по аудитории. Потирал руки. Щурил глаза. Разглаживал зеленую ткань костюма. Восторженно перекладывал билеты слева – направо и наоборот.

Мой ответ «низверг-поверг» Б.Ю. в пучину недовольства, и он поставил мне «уд».

Как оказалось потом, мне повезло: поставил «уд», сердито посоветовал учиться, а не ерундой заниматься. И внимательнее изучать классику.

Т. он влепил «неуд», обозвав тупым детдомовским ребенком, уже давно превратившимся во взрослую идиотку, которой не помогут все университеты мира, потому что писать она не умеет – читал он ее заметочки в районках и областных газетах. И что он вообще считает порочной эту практику: принимать в студенты без экзаменов, без творческого сочинения «людей с опытом». А у нее, у Т., только один опыт: как не надо писать...

Т. сначала всхлипывала, потом зарыдала, потом упала в обморок.

Потом она неделю не ходила на занятия. Ничего не ела и все время плакала. Потом попала в больницу – нервное истощение. Лежала на больничной койке, отвернувшись к стене, ни с кем не разговаривала.

Мы решили мстить «за поруганную честь» однокурсницы.

Юрий Андреевич Ботов, ведущий факультатива по персидскому языку, советовал не пороть горячку и не ходить всем курсом к декану жаловаться на «хамское поведение преподавателя».

Мы брели по осенней алма-атинской листве, пахнущей полынью и грустью. Ботов, двадцатисемилетний, красивый и умный, цитировал Хайяма, Хафиза, Рудаки.

Я спросила:

– А при чем тут персы и Б.Ю.?

Ботов не обиделся:

– А при том, что это все – жизнь. И надо ее вместить. В себя. Ясно?

Мне осталось только кивнуть головой.

А Ботов продолжил:

– Ты представь себе сорок первый год. Деревня Астрача, это на границе Бокситогорского и Тихвинского районов. Там фашисты хотели замкнуть второе кольцо блокады вокруг Ленинграда, мясорубка страшная... Представила?

– Представила, – сказала я, ничего не представив.

– И семнадцатилетнего ребенка – как ты теперь – в этом пекле... Понимаешь? Которому пришлось убивать в том возрасте, когда нужно писать стихи о первой любви и первом поцелуе. Который сутки, тяжело раненный, лежал среди трупов, едва выжил...

– Понимаю, – вяло ответила я, – ничего не понимая, – понимаю, но это не дает права...

Ботов улыбнулся, а потом предложил мне перевести на русский язык один из рубайат. Мы сидели в парке, слушали, как шепчет осень, и записывали в чистый блокнот наш общий перевод.

Среди моих бумаг, которые я перевезла через границы двух государств, до сих пор хранится этот пожелтевший листок:

Одна капля воды слилась с рекой,

Одна горстка земли стала землей.

Что твой приход в этот мир означает,

Где же та мошка, что летала весной?

 

6.

У нас с Ботовым был лишний билет на концерт. Мы пригласили Т. Она опоздала. Пришла после антракта. Возбужденная, в малиновом костюме, с букетом бордовых гвоздик.

После концерта пошли ко мне. Пили чай.

Вдруг Т. сказала:

– Я была у Б.Ю. У него дома.

– Как? То есть?

Т. развела руками. И звонко рассмеялась:

– Думала предупредить его, чтобы сам уволился, а то ведь уволят – больше никуда не возьмут. Никакой жены у него. Живет в трущобе. Нищета, даже подушки нет, но кругом – книги, книги, книги... Кстати, у него и кровати нет. Он спит на полу, на матрасе. Чаем угощал, разговаривали, он мне книги показывал... Такой жалкий... С одной стороны. А с другой... Ему нравится, что он не похож на нас на всех! Вот и унижает... Точно вам говорю!

Я мяла салфетку, представляя Б.Ю., спящего на полу без подушки. А потом сказала:

– Ты знаешь, я в деканат не пойду...

 

7.

Спустя три года Б.Ю. подошел ко мне в библиотеке – я училась уже на четвертом курсе, – лицо его приобрело совершенно землистый оттенок, в руках он держал книги. Заметив мое замешательство, сказал:

– Да вы не смущайтесь... Я знаю, что вы не поставили свою подпись под тем письмом. Впрочем, если бы и поставили, были бы правы. Журналист из нее никакой, но… но это не повод оскорблять. Просто вышел из себя, нервы…

– Как вы? – промямлила я.

– Все хорошо. Работаю кочегаром здесь, в библиотеке. Мне больше ничего не надо. Тепло. Книги рядом...

 

8.

С Т. после того чаепития мы больше не общались, а через полгода она перевелась в К-ский университет, потом вступила в партию и дослужилась со временем до заместителя редактора одной очень партийной газеты.

 

9.

...И вот стою я посреди знойного хаоса моего родного города, в который приехала гостем из другой страны, стою перед потертым футляром хриплого баяна. Перед защитником Ленинграда.

Стою и слышу: «Благодарю».

А – собственно – за что?

Дорогие друзья!

Если вы хотите поддержать участников конкурса, то для этого имеется прекрасная возможность.

Поделитесь своими впечатлениями в соцсетях. Для этого предусмотрены специальные кнопки.

Кроме того, на каждой странице есть форма: «Комментарии»

Пишите свои соображения по поводу прочитанного, оцените конкурсную работу, ваше мнение важно для наших авторов. В конце концов, пожелайте авторам удачи. 

А наши конкурсанты могут больше сообщить о себе, вступить в диалог с читателями.

Откроем секрет, члены жюри непременно будут обращать внимание на ваши комментарии.

Comments: 2
  • #2

    Ирина Король (Saturday, 02 November 2019 20:36)

    Как ни банально это прозвучит, но писать легко читаемые тексты, не так и легко…
    А Светлана это умеет, поскольку профессионализм никуда не делся.
    С годами сюжетов поднакопилось , и один интереснее другого, только успевай записывать.
    Уверена, что мастер Илья, баскетболистка Анна, и, несомненно, Б.Ю. - имеют реальных прототипов , а настоящие истории рождает жизнь.
    Благодаря мастерству автора и ее писательскому таланту, легкому юмору на свет появляются рассказы, похожие на счастливые печальные сказки о нас с вами.

  • #1

    Инна (Saturday, 02 November 2019 16:32)

    Рассказ "Часовщик Илья" впечатлил. Емко, образно, душевно и оптимистично. Если веришь в мечту, если честен с самим собой, если делаешь свою работу с любовью, - обязательно все сложится, будет тебе подарок судьбы, даже, если ты просто часовщик. Талантливо и виртуозно Светлана Фельде раскрыла тему счастья "маленького" человека.