Андрей Сальников

 

Сальников Андрей Сергеевич

55 лет

г. Екатеринбург

(Инвалид 2 группы, 3 клинических смерти 9 операций с тотальным наркозом).

Окончил УрФУ по специальности искусствовед.

В настоящее время журналист, редактор радиоархива СГТРК.

Работал в газетах и журналах: «Пенсионер», «Уральская магистраль», «Опора России», «Свадебный вальс», «Хороший сезон» и др.

Занимается правозащитной деятельностью в социальной сфере. 

Номинация "Проза"

Его улыбка

Его улыбка всегда была какой-то нездешней, прямо сияющей, хотя уже к трём годам жизни он был измучен настолько, что его карие глаза смотрели на собеседника с каким-то пугающим всезнанием и совершенно недетской мудростью. Неудивительно, ибо к трём годам он уже пережил пять операций и две клинических смерти. Родителям неоднократно предлагали оставить ребёнка в больнице и начать жить заново, но они упрямо продолжали бороться за жизнь своего Серёжи. Благотворительные фонды, приёмные министров и депутатов, зарубежные и российские клиники, разноязычные доктора и постоянные попытки побега от отчаяния к надежде при малейшем намёке на облегчение страданий сына – такова была жизнь его родителей.– Кошмар! – скажете вы и будете неправы, ибо они были счастливы, особенно в те часы и даже дни, когда Серёжа не корчился от боли... Они научились радоваться каждому дню, украденному у смерти, – так, как радуются дети: искренне и без всяких задних мыслей... Они вместе пели, читали книги, сочиняли сказки и стихи, гуляли и фотографировали, а потом вместе рисовали то, что увидели. К семи годам Серёжа освоил фотошоп и творил из фотографий, сделанных родителями по всему миру, настоящие картины. К девяти годам состоялась его первая выставка, вызвавшая настоящую бурю споров среди публики и даже искусствоведов...

Его улыбка всегда была какой-то нездешней, прямо сияющей, и продолжала оставаться такой даже на почти потустороннем лице маленького мудреца – таким Серёжа стал к одиннадцати годам. Результаты недавней операции были много лучше предыдущих, всё же технологии за десять лет борьбы сильно шагнули вперёд, но врачи упорно не верили в то, что он проживёт ещё хотя бы столько же. Он знал об этом и… улыбался. В тринадцать лет, открыв для себя интернет, он с головой ушёл в его просторы. Но что это был за мир!? Серёжа не состоял ни в одной из социальных сетей, он не читал новостные сайты, не играл в компьютерные игры... Да, он смотрел за день несколько мультиков и один фильм, но это была единственная, как он говорил, слабость, хотя фильмы он смотрел не про Гарри Поттера или Властелина колец. Это было кино класса кинокартины «Один плюс один». Ещё он изучал программы компьютерного дизайна, учился дистанционно в средней школе и школе искусств. Но не это занимало шестьдесят пять процентов потраченного им своего и компьютерного времени. Большую часть времени он… помогал или пытался помочь больным детям и взрослым! У него была создана целая электронная база, содержащая информацию: о благотворительных фондах (президенты которых знали Серёжу лично); о клиниках и врачах; о средствах массовой информации, занимавшихся сбором средств; о методах лечения, в том числе и народных... И о многом, многом другом, что помогало ему находить порой выходы из, казалось бы, тупиковых ситуаций...

Его улыбка всегда была какой-то нездешней, прямо сияющей, и оставалась такой даже в день его смерти... Плакали все: родители и брат, врачи и медсёстры, приехавшие на интервью с ним, журналисты и совершенно случайные люди, оказавшиеся в это время в больнице, а он… улыбался. Улыбался ставшей к тому времени совсем уж неземной улыбкой, которая светилась, как осеннее неяркое солнышко, освещая его великую душу. Когда закрылись его глаза, улыбка так и не сошла ни с его губ, ни с лица.

 

Мать, сидевшая у кровати и державшая его за руку, несмотря на слёзы, лившиеся по лицу сплошным потоком серого, осеннего дождя, вдруг улыбнулась тоже, совершенно не ожидая от самой себя этой улыбки. Глядя на неё изумлённо, медленно, с искажённым страданием лицом, улыбкой, более похожей на гримасу, вдруг улыбнулся и отец. И произошло чудо! Люди, искренне сопереживавшие горю родителей Серёжи, вдруг улыбнулись тоже. Несмотря на смерть, победила всё-таки жизнь, его жизнь. Слёз, конечно, было много, но вспоминая Серёжу, все невольно улыбались. Ведь его жизнь, его судьба и его дело не закончились вместе с физической кончиной маленького страдальца…

Его улыбка всегда была какой-то нездешней, прямо сияющей, и она, по уверениям всех, кто её видел, светилась даже на кладбищенской его фотографии. И они понимали почему. Он ушёл и, одновременно, не ушёл из их жизни, оставив после себя дело, которому служил. Солнечные картины, которые написал и раздарил людям. Фотоколлажи, удивительным, сказочным образом менявшие представления о самых обыкновенных вещах. Сказки, где страшный внешне, но добрый в душе зверь Фонофорез гонялся за хитрой и злой бестией Альтерацией, а добрые богатыри Макрофаги, которые не пускали на свою землю войско меченосцев под предводительством магистра Транспозона – эти сказки читали сейчас детям в больницах по всей Яковской области. Он ушёл, но осталось его дело и его улыбка, которая и после его смерти жила, расцветая в улыбках, спасённых с участием Серёжи детей и взрослых, и это тоже было – пусть и горькое, но их счастье…

 

Из книги "Травленый штрих".

Краски жизни

Когда ему сказали об этом, ему на миг показалось, что он ослеп. Простая фраза, произнесённая обыденным тоном – у вас РАК лёгких – превратила белый, радостно-солнечный зимний день в негатив нелепой фотографии, где на чёрном снегу ходили белые люди, улыбавшиеся черными зубами. Когда зрение вернулось, цвета из него исчезли: всё вокруг было тягостного, унылого, серого цвета. Он вернулся домой, как единственный уцелевший из команды слепцов в картине Питера Брейгеля старшего «Притча о слепых», то есть живой, но ослепший и без руки на плече.

 

Когда ему сказали об этом, ему на миг показалось, что он ослеп. Но и давнишние постоянные недомогания, и привычка к боли, но более всего – тяжёлая и несгибаемая, как каслинское литьё, воля быстро привели его в чувство и заставили двигаться. Он лихорадочно стал думать, где найти деньги на лечение, ибо был уверен в том, что «государственное» лечение – это отложенная и мучительная смерть... После месяцев поисков и метаний, просьб и молчания в ответ, заявок на кредит и последующих отказов, обращения к друзьям и исчезновения «друзей», он пришёл к мысли продать самое дорогое, что у него было – его библиотеку. Библиотека была уникальна и подбором книг, и редкостью значительной её части. С собранием книг он расстался и выехал на лечение в Германию...

 

Когда ему сказали об этом, ему на миг показалось, что он ослеп. Зрение быстро вернулось, но краски мира из него исчезли: день был сер, а ночь удушающе черна, хотя он прекрасно помнил её густо фиолетовой с огромным, золотистым кругом масла на небосклоне. Лечение, вопреки ожиданиям врачей, шло успешно, и он планировал уже вновь взяться за корректуру своей новой книги, как вдруг случилось невероятное – в коридорах больницы он увидел её – свою давнишнюю, первую любовь. Она была почти неузнаваемой – опухоль мозга превратила её почти в растение... На лице жили только её глаза, а в них жила и ворочалась вязкая, как студень, тоска по уходящей жизни. Когда ему сказали об её диагнозе («Нейробластома» –тоже онкология), ему вновь показалось, что на миг он почти ослеп. Но на сей раз он не позволил себе даже часа метаний – он действовал. Быстро выяснив, что у родственников просто кончились деньги, и помощи ждать было уже незачем и не от кого, он оплатил и консультации, и её дальнейшее лечение в этой клинике сам. Он забрал её к себе, он разговаривал с ней часами, вскоре с удивлением обнаружив, что вопреки мнению родственников и врачей, его она слышала и, как могла, реагировала на его слова. Реагировала сознательно!

 

Когда ему сказали об этом, ему показалось, что на миг он ослеп. Но это не была, как прежде, огромная, тяжкая глыба отчаяния и тоски по уходящей жизни, – это было крещендо возвращения в жизнь... Жизнь начала пробиваться в его сердце своими самыми яркими цветами – солнцем, закатом, зеленью листвы и голубизной неба... Он уехал домой почти здоровый, увезя с собой и её, о перспективах выздоровления которой врачи даже после нескольких оплаченных им и удачных операций, говорили ещё в очень осторожных выражениях. Любовь и внимание, которым он окружил её, сделали гораздо больше, чем все эти операции – она начала говорить, вставать, пусть с трудом, но ходить, и только левая рука её пока ещё не подавала признаков жизни, хотя и была тёплой...

 

Когда ему сказали об этом, ему показалось, что на миг он ослеп. Он иногда вспоминал этот миг, и по спине тёк лёгкий холодок осознания того, насколько близко от края могилы он остановился. Крайне редко, но ему становился невыносим этот тяжёлый, каждодневный, без отпусков и выходных, труд сиделки, и он уходил в запой.

 

Но продолжалось это не более двух дней, после которых он возвращался не только к ней, он возвращался в мир, полный красок, звуков и запахов… В мир, полный таких обычных радостей, такой обыкновенной, и даже, казалось бы, обыденной жизни…

 

Основано на реальных событиях, рассказ из книги "Травленый штрих"

Логика выживания

Серое утро серых простыней,

Стойкий привкус кислоты и рвоты…

Стоптанные, старые, неподъемные тапки…

 

     Этот удар точно сбил бы его с ног, если бы он не знал и довольно давно, что именно так и случится. Жена выставила его за дверь на костылях, в никуда, фактически обрекая на смерть. Не специально, она просто не задумывалась над тем, что, снимая на свою пенсию угол в комнате, и одновременно оплачивая всё возрастающие счета за лекарства, он, так или иначе, но должен был начать медленно умирать с голоду. Того, что давали ему по инвалидности, не хватало даже на самые первичные нужды лечения, да и врачи, как сговорившись, заставляли его приобретать всё более дорогостоящие лекарства, исходя не из клятвы какого-то там Гиппократа, а из принципа: – Жить хочешь?! Плати! – Жить хотелось, и потому он платил, но результата всё не было и не было. Ползая на костылях от специалистов гнойной хирургии к просто хирургам он, как мог, добивался операции, но его на операцию не брали. Ни те, ни эти…

 

      Этот удар точно сбил бы его с ног, если бы в самый страшный момент отчаянья до него, наконец, не дозвонилась мать. Сотовых телефонов тогда ещё не было, она дозвонилась на вахту общежития и сказала ему, чтобы он не дурил, и переезжал к ней, забыв про своё же недавно высказанное  – У тебя есть жильё, вот и живи… – Мать в ней всё-таки победила свекровь. Он обрадовался, хотя уже отвык от того, что им командуют, а вот мать командовать не отвыкла… Но это был шанс выжить. Уже из материнской квартиры он написал письмо Путину, где рассказал о том, что он умирает, а оперировать его не хотят. И уже через месяц ему пришло письмо с вызовом на госпитализацию и операцию.

«Да, это не депутат Язев, – с облегчением подумал он, – тот кормил завтраками девять месяцев, но так ничем и не помог, ведь выборы к тому моменту уже закончились». – Ожидая операции, он старался не показывать своей, тоже очень больной матери собственной слабости, шутил, читал книги, улыбался, ходил на костылях кругами по двору, стараясь постепенно увеличивать нагрузку, силился не стонать ночами, а для этого пил «Кеторол» (обезболивающее) с валерьянкой и глицином, чтобы усилить и удлинить действие обезболивающего. Когда становилось невмоготу, вновь пил обезболивающие и вновь начинал читать книги. Чтобы как-то поддержать себя, он пил сборы трав. Он хлестал больные места крапивой до того, что ему начинало казаться, что под кожей шевелились мыши. Он делал примочки с чистотелом. Он привязывал на больное место смесь из лопуха, подорожника и капусты...

 

      Этот удар точно сбил бы его с ног, если бы он продолжал верить врачам, как верил ещё недавно... Операция, после которой он так и не смог встать на больную ногу, как требовали того врачи, окончилась тем, что почти все спицы аппарата Елизарова, которым ему пытались срастить его больную ногу, вызвали язвы и нагноения, а в месте разреза всё было на порядок хуже чем на спицах.

   Силы уходили, как вода в песок, быстро и бесследно, всё труднее становилось подниматься домой, ходить в туалет, гемоглобин опустился до 65, а РОЭ поднялась до 72, становилось всё труднее дышать. Его перевели в гнойную хирургию, начались массированные курсы антибиотиков, сделали ещё несколько операций, после каждой последующей облегчение длилось день – два не более, и всё начиналось сначала. Он не подавал виду: рассказывал анекдоты на операционном столе, читал запоем историческую литературу от романов до справочников, делал дыхательную гимнастику, массировал точки акупунктуры, пил травы, прикладывал примочки к поражённым местам...

     Может быть, поэтому он выжил, один из целой палаты в восемь человек... В самый страшный момент отчаянья встретил девушку и ухитрился влюбиться, хотя прекрасно сознавал, что шансов на взаимность ноль. Это прибавило ему сил, и когда, наконец, в туберкулёзном институте, а ему «обосновали» такой страшный диагноз как «полиорганный туберкулёз», который впоследствии так и не подтвердился, он не пал духом и продолжал бороться. Там ему, наконец, повезло с врачом. Доктору Горбунову были интересны такие тяжёлые и запущенные случаи и, чем тяжелее был случай, тем ему было интереснее вступить в схватку со смертью и болезнью за жизнь больного... Они совместно с доктором разработали целую систему мер для поднятия иммунитета, от лечения Декарисом до брусники с мёдом и кефира по вечерам. Доктор поддержал намерение больного заниматься дыхательной гимнастикой, одобрил сборы трав, разрешил гимнастику Цигун и работу с точками акупунктуры и даже позволил больному собрать группу здоровья, которая, собираясь по вечерам, проводила сеансы коллективного самогипноза, осваивала самомассаж и экспериментировала с травяными чаями… Кстати, в отличие от своих коллег по палатам эта группа выжила вся. Он тоже начал поправляться, ушли боли, понизилась РОЭ, повысился гемоглобин, но на ногу он встать так и не смог. Он укоротил ручки на костылях так, чтобы ходить, опираясь на руки, а не висеть на подмышках, так он укреплял и тренировал плечевой пояс. Он даже продолжал учиться  в университете, чтобы зря не терять времени. Та самая девушка, казалось случайно вошедшая в его жизнь, не отвергла его робкие ухаживания, и это заметно прибавляло сил…

 

 

    Этот удар точно сбил бы его с ног, если бы не она – эта девушка. Очередная операция, укоротившая его больную ногу на целых восемь сантиметров, окончилась клинической смертью из-за отёка Квинке, то есть острейшей аллергической реакции на перелитую ему кровь. Откачать-то его откачали, но рана на ноге отказывалась заживать, накопленные силы быстро ушли, как вода из пересохшего колодца... Появились: утка под кроватью, запачканные гноем простыни, стойкий запах гноя и высохшей крови наполнил палату. В самый страшный момент отчаянья, его девушка, его Марина, пришла в палату и попросила продолжать бороться, хотя бы ради неё… Это было сделано как нельзя вовремя. И он продолжил борьбу. Попросил разрешения доктора ставить кварцевую лампу ближе к его кровати и стал подставлять под ультрафиолет свою рану.  Стал просить каждый день проветривать комнату по тридцать минут, сидя под двумя одеялами, с удовольствием вдыхая морозный сосновый воздух. Снова начал пить отвары и разными способами повышать иммунитет… Каждый день по тысяче и более раз поднимал руки и здоровую ногу, напрягал мышцы живота и груди, под конец выпросил даже гантели, правда, весом всего по 500 грамм… Наконец, всё-таки встав с кровати, пусть и на костыли, он отправился на операцию в Санкт-Петербург в военно-медицинскую академию, куда устроил его доктор Горбунов…

 

      Этот удар точно сбил бы его с ног, если бы не соседи по палате. В день, когда он выбил для нескольких человек разрешение на то чтобы уехать на целый день в город, на празднование трёхсотлетия Санкт-Петербурга, ему пришло письмо о смерти матери.

Правда, мать умерла ещё в апреле, просто его сестра, зная, что он будет в это время на операции, задержала отправку трагического сообщения, чтобы дать ему время восстановиться… Горе бушующим ураганом поглотило его под собой и почти похоронило, как хоронит тропический вихрь небольшой островной городок. Именно в этот момент соседи по палате окружили его таким неожиданным для него вниманием, не позволяя оставаться одному ни на минуту.

 

Всё же сломаться окончательно снова не позволили ему не они, а его девушка – Марина, писавшая ему письма и звонившая каждую неделю, несмотря на негодование своей матери, которой совсем не по душе была мысль получить в итоге зятя – инвалида. А ведь это были ещё серьёзные для неё затраты на звонки по межгороду – мобильные тогда только появились и то лишь у самых богатых. В общем-то, где-то в глубине души он был с будущей тещей даже согласен, но отказаться от любви не мог – это было равносильно добровольно исполненному смертному приговору. Марина молчала о смерти его матери, потому что об этом её попросила его сестра. Был ещё один момент, существенно укрепивший его силы и волю к борьбе за жизнь. Это произошло на второй день после получения письма, к нему в палату пришла женщина и со слезами благодарила его за спасение дочери, которая до встречи с ним не один раз пыталась свести счёты с жизнью из-за страшных болей и неверия в возможность выздоровления. Пролежав в этом отделении, где лежал и он, всего-то пять месяцев, но почти с первого дня войдя в очередную организованную им группу здоровья, она, вопреки даже прогнозам докторов, пошла на поправку, и боли потихоньку отступили, пока не исчезли совсем. Что ей помогло: самовнушение ли, травные сборы ли, примочки из чистотела и свежей крапивы ли – неизвестно, но девушка пошла на поправку... Эта вот благодарность чужой матери на мгновение притупила боль от потери им своей и побудила к действиям. Несмотря на протесты врачей, он через несколько недель всё же уехал домой на костылях и в гипсовой лангете…Его провожали почти всем отделением, за это время многие из больных и медицинского персонала стали видеть в нём объект для подражания. И учиться у него было чему.  Он единственный из больных этой большой больницы (более шестисот пациентов) учился. После процедур ездил на лекции в Санкт-Петербургскую академию художеств. Он собирал по нескольку человек и, водя их по Питеру, показывал им красоты имперской столицы России, превращая эти походы в увлекательные экскурсии. Он играл один против всего отделения в «города» и «мир животных на одну букву», (тогда сотовые телефоны были у единиц во всей стране, а смартфонов не было вовсе и подсказки брать было некому и не у кого). Он читал запоем книги и писал всем поздравления в стихах по всякому поводу. Он устраивал в отделении «КВН» и «Что? Где? Когда?». И опять он начал с создания в отделении группы здоровья, а в ней: коллективный самогипноз, травяные чаи, зарядку Цигун, дыхательную гимнастику и изучение акупунктуры.  И даже не желавшие излечиваться алкоголики жалели о том, что он уезжает, так как с ним, по их словам, было веселее…

 

     Теперь он был уверен в том, что никакой удар не собьёт его с ног, так как он выжил, с отличием окончил университет, устроился на работу, женился на той самой девушке, у него родилась дочь, вышли книги стихов и прозы…

 

Основано на реальных событиях. Из книги «Сухая игла».

 

Дорогие друзья!

Если вы хотите поддержать участников конкурса, то для этого имеется прекрасная возможность.

Поделитесь своими впечатлениями в соцсетях. Для этого предусмотрены специальные кнопки.

Кроме того, на каждой странице есть форма: «Комментарии»

Пишите свои соображения по поводу прочитанного, оцените конкурсную работу, ваше мнение важно для наших авторов. В конце концов, пожелайте авторам удачи. 

А наши конкурсанты могут больше сообщить о себе, вступить в диалог с читателями.

Откроем секрет, члены жюри непременно будут обращать внимание на ваши комментарии.

Comments: 0