Наталия Прохорова

Прохорова Наталия Станиславовна,

44 года

г. Москва

Инвалид с детства. Имею два высших образования, работаю удаленно ведущим бухгалтером.

Занимаюсь творчеством уже около 10 лет. Начало вышло спонтанным. Познакомилась в интернете с одним начинающим писателем, он попросил сделать статью по его книге. Рискнула, написала, статью опубликовали.

После этого начала развиваться в этом направлении. В настоящее время

у меня много публикаций и в бумажных изданиях, и в интернете.

Член международного клуба православных литераторов «Омилия».

Очень люблю литературу, и все мои статьи в большинстве случаев связаны именно с книгами.

Творчество для меня – это окно в большой мир, общение, отдушина и возможность заявить о себе. 

Номинация "Публицистика"

Соловушка с берегов Белого моря

«Утром открою оконце, и в мой подвал глянет вечное светлое небо.

Открою и страницу Евангелия,

отсюда в убогую мою душу начнет струиться весна вечной жизни…»

Б. Шергин

 

Однажды рано утром открыла и я книжку повестей и рассказов Бориса Шергина, и мне показалось, что что-то светлое, теплое, близкое, вдруг подхватило меня вместе с комнатой и перенесло куда-то далеко-далеко от большого города.  И вот я уже в избушке, стоящей на краю леса, а рядом поет соловей.

То, как поют соловьи, невозможно изобразить или передать словами, их песня неповторима. Здесь можно услышать щелкающие, свистящие, рокочущие звуки, сливающиеся в прекраснейшую мелодию.

Точно так же невозможно изобразить всю мелодичную красоту исконно русского языка Бориса Шергина. Это дивная трель, это богатство словосочетаний. Кажется, что не из слов складывает автор свои сказания, сказки, рассказы, а из драгоценных жемчужин, каждая из которых пропитана дивным светом народной правды и молитвенной русской красоты северного Поморья.

 

Писатель Борис Шергин родился 28 июля 1893 года в Архангельске в семье потомственного морехода. И мать, и отец его были отличными рассказчиками, поэтому песни и рассказы Севера он впитывал с самого раннего детства, а уже в гимназии стал коллекционировать Поморские сказания, былины, песни.

В  1917 году будущий писатель оканчивает Строгановское художественно-промышленное училище и становится реставратором-иконописцем, не оставляя при этом своего любимого занятия – собирать и рассказывать сказки земли Северной. Ездил в командировки в Архангельскую область и даже выступал в Московском университете в качестве исполнителя баллад и сказаний.

 

У Архангельского города, у корабельного пристанища, у лодейного прибегища, в досельные годы торговала булками честна вдова Аграфена Ивановна. В летнюю пору судов у пристани – воды не видно; народу по берегам – что ягоды морошки по белому мху; торговок-пирожниц, бражниц, квасниц – будто звезд на небе. И что тут у баб разговору, что балаболу! А честну вдову Аграфену всех слышней. Она со всем рынком зараз говорит и ругается. Аграфена и по-аглицки умела любого мистера похвалить и обложить. Горожане дивились на Аграфену: – Ты, Ивановна, спишь ли когда? Утром рано и вечером поздно одну тебя и слыхать. Будто ты колокол соборный. – Умрем, дак выспимся,– отвечала Аграфена.– Я тружусь, детище свое воспитываю! Был у Аграфены одинакий сын Иванушко. И его наравне с маткой все знали и все любили. Не только своя Русь, но и гости заморские. Не поспеет норвецкое суденышко кинуть якорь, Иванушка является с визитом, спросит: по-здорову ли шли? Его угощают солеными «бишками» … (Из произведения «Ваня Датский»).

 

С 1918 года Шергин работал реставратором в Архангельске, всеми силами стараясь возродить местные народные промыслы. Большое влияние тогда на фольклористику Бориса Шергина оказало знакомство с пинежской сказительницей Марьей Дмитриевной Кривополеновой, впоследствии она сильно обогатила коллекцию писателя. Да и первая публикация Шергина была посвящена именно Кривополеновой.

 В 1919 году при немецкой оккупации Севера находился он на принудительных работах, где потерял правую ногу и пальцы на левой ноге.

В 1922 году переезжает в Москву и трудится в Институте детского чтения Наркомпроса. Жил он тогда в подвале, очень бедно, постепенно вписываясь в литературную жизнь столицы. С 1924 года стали выходить его книги.

 В 30-х годах он уж часто выступает в различных залах, читая как народные сказки, былины, баллады, так и собственные произведения, написанные под впечатлением своего детства и юношества, а также рассказов земляков-поморов.

 

«Мы любуемся творчеством деревенских художников, их резьбой по дереву, расписной утварью, но мы мало знаем их быт, условия труда, их самобытную философию. Здесь передаю дословный рассказ пинежской крестьянки Соломониды Ивановны Томиловой, в замужестве Черной. «Наша река Пинега выпала в Северную Двину. Тут леса дремучие, реки быстрые, обрывистые горы – берега. Мы прибежали на Пинегу в те времена, когда татары накладывали на Русь свой хомут, значит, годов семьсот назад. Наши мужья, сыновья уходили на промыслы. Мы, женки, девицы, сидели в своих деревнях, как приколочены. Я от юности до старости не бывала и в уездном городе. Держали мы коров да овец. Промышляли семгу. Земля у нас нехлебородимая. Когда мужа взяли на первую Отечественную войну, я одна выпахала сохой поле, посеяла шесть пудов жита-ячменя. Сочти, каков был участок. Земля не оправдывала себя, а от нее не отвяжешься. Посеемся, всходы зазеленеют, а ночью с моря упадет мороз, значит, своего хлеба …» (Из произведения «СоломонидаЗолотоволосая»).

 

Во время Великой Отечественной войны Борис Викторович, не имея возможности защищать Родину с оружием в руках, служил ей словом. Он обходил московские госпиталя и рассказывал раненым свои сказания, былины, песни, рассказы. И интересное дело – солдаты на мгновение забывали об ужасах бомбежки, о смерти, о боли, об окопах и снарядах…

 

«Прежде на Двине, на Пинеге, на Мезени Чудь жила: народ смугл, и глазки не такие, как у нас. Мы – новгородцы, у нас волосы, как лен белый, тонкий, как сноп желтый.

Мы, еще там живучи, парусов не шили, карбасов не смолили, а Чудь знала, что Русь придет: в здешних черных лесах березка явилась белая, как свечка, тонкая.

Вот мы идем по Пинеге в карбасах. Мужи в кольчугах, луки тугие, стрелы парённые, а Чудь, бажоная, давно ушла. Отступила с оленями, с чумами, в тундру провалилась.

Вот подошли мы под берег, где теперь Карпова гора. Дожжинушка ударил, и тут мы спрятались под берег. А чудские девки, они любопытные. Им охота посмотреть, что за Русь? Похожа ли Русь на людей? Они залезли на рябины и высматривают нас. За дождем они не увидели, что мы под берегом спрятались. Дождь перестал, девки подумали, что Русь мимо пробежала: «Ах, мы, дуры, прозевали!» Было утро, и был день. Наши карбасы самосильно причалили к берегу. Старики сказали: «Это наш берег. Здесь сорока кашу варила».

Тут мы стали лес ронить и хоромы ставить.

В эту пору здесь у водяного царя с лешим царем война была. Водяной царь со дна реки камни хватал и в лешего царя метал. Леший царь елки и сосны из земли с корнем выхватывал и в водяного царя шибал. Мы водяному царю помогали. В благодарность за это водяные царевны не топят ребятишек у нашего берега». (Из рассказов М.Д. Кривополеновой в пересказе Шергина).

 

Вот такие простые, но глубоко душевные строки северного фольклора в исполнении Бориса Шергина переносили бойцов в далекие края, обратно в мирную жизнь, к своим родным и близким, возвращая им покой и тишину. Как чудодейственный бальзам изливал свои сказания Поморский соловушка, омывая ими солдатские грязные и потные лица, их гноящиеся раны.

И бойцы оживали, не физически, конечно, они оживали духом. Вдруг ясно приходило сознание, что все, о чем ведал им этот седой человек, все это такое родное и близкое, и именно за это и стоит отдавать жизнь.

А вот если задуматься, в чем сила этих сказок и рассказов? Мне думается, что с одной стороны в животворящей русской речи, слагаемой веками. С другой стороны в  их удивительной правдивости.

 

Ведь, по сути, дела все эти произведения есть глубочайший образ северного народа. Это собирательный рисунок и наших Поморских предков, и тех Архангельских жителей, которые обитали по соседству с писателем, и будущие поколения людей, которым еще только предстоит родиться у широких просторов Белого моря.

Народный быт, бескрайний по своей простоте и уникальный по своему многообразию – вот что пытается познать Шергин в своем творчестве. И эта житейская правда, увиденная им еще в детстве и хранимая всю его жизнь, и есть настоящая сила его художественных произведений.

Именно эта бытовая лирика и создает в книгах Бориса Викторовича эту прекраснейшую мелодию, сравнимую по красоте лишь с пением соловушки ранним летним утром.

 

Но как бы прекрасно не пел соловей, делает он это, дабы привлечь внимание самочки и отогнать других птиц. Борис Шергин, разумеется, как русский православный человек, не может подходить к творчеству так утилитарно. Поэтому в его сказаниях нет ни капли самоутверждения. Он не для этого творит. Ему важно все то хорошее, что он познал на своей Родине, донести до сознания следующих поколений.

 

Северный фольклор необходимо было сберечь, приумножить и передать потомкам, в противном случае прогресс уничтожит его. А вместе с ним и частичку живой русской самобытности. Автор понимал это, как и то, что осуществить задуманное можно только оставаясь рядом с народом, пренебрегая собственным комфортом.

После Великой Отечественной войны во время ленинградского «дела Ахматовой-Зощенко» Бориса Викторовича обвинили в несовременности, в порче русского языка, в анахронизме. Двери издательств перед ним закрылись, друзья отвернулись. Он жил в нищете, в подвале – безногий инвалид, к тому времени еще и почти ослепший.

 

Он писал в своем дневнике «Обтрепались, обносились… Война кончилась, будет ли какая ослаба.  Газетёнушку-ту нюхают, дат рут, да копают, выжать-то надёжу какую поскорее тщатся.

Я так уж себя и считаю юродом, бездельником: не у чего-де живу, ветры ловлю, за тенью бегаю. Сверстники-те – председатель, при академии, с орденом, дачу и машину имеют; мимо проедет, грязью оконце моё обдаст, не увижу я ни облачка, ни соседнего забора… Что же, неужели, в самом деле, смолоду-то надо было не лазури небесные соглядать, а что собаке-ищейке носом в землю практически обеспечивающие дорожки вынюхивать. Бежать по следу такого хозяина, у которого кока с соком запасена…

Ложью век пройдёшь, да назад воротишься. Умирать все будем. Тошно будет при смертном-то часе. Для чего-де жил? Исполнил ли то, что тебе задано было в жизни? О чем сердце смолоду горело, к чему живая душа твоя рвалась, то куда ты дел? Вот что при конце-то жизни совесть спросит…».

 

Вот такой ценой дались автору эти прекраснейшие, сердечно-добрые, порой очень веселые сказания и сказки. И сила у них, поэтому такая животворящая, что сердцем чистым они писаны.

И кто знает, прошел бы свой путь до конца Борис Викторович, если бы не полагался бы он во всем на веру православную. Вера в Бога и в помощь Пресвятой Богородицы, Ангелов и святых подвижников – вот что укрепляло и помогало писателю.  Пронес он свою веру и через лихие годы гонений, и через лишения, и через нищету и болезни. А она только крепче у него становилась.

 

Лишь в конце 50-х годов писателю удалось продолжить выпуск книг. Новому витку в карьере Шергина способствовал творческий вечер в Центральном доме литераторов, после которого в издательстве «Детская литература» был опубликован в 1957 году сборник «Поморские были и сказания», а через некоторое время вышел и «взрослый» сборник избранных произведений «Океан – море русское». Сборник вызвал немало восторженных отзывов. 

В конце 1970-х и начале 1980-х книги Шергина издавались и в столице, и в Архангельске, между прочим,  довольно часто большими тиражами. Умер он в Москве  30 октября 1973 г.

 

А и все на пиру пьяны-веселы,

А и все на пиру стали хвастати.

Толстобрюхие бояре родом-племенем,

Кособрюхие дьяки большой грамотой,

Корабельщики хвалились дальним плаваньем,

Промысловщики-поморы добрым мастерством

Что во матушке, во тихой во Двинской губе,

Во богатой, во широкой Низовской земле

Низовщане-ти, устьяне промысловые,

Мастерят-снастят суда — лодьи торговые,

Нагружают их товарами меновными

(А которые товары в Датской надобны)

Отпускают же лодьи-те за сине море,

Во широкое студеное раздольице (былина из сказания «Двинская земля).

 

В 2004 году Николай Коняев писал о Шергине, что, читая его произведения, «понимаешь, что на бреге пресветлого Гандвика, родимого моря Бориса Викторовича Шергина, а не у подвального окошка московского жилища и рождались чудесные сказы писателя, те самые истории, что омывали, и всегда будут омывать живою водою души русских людей». Соловушки не стало, но песни его живут и будут жить, наполняя трелью просторы нашей необъятной Родины 

…А бесчестье остается

 

Речь о казаках-коллаборационистах, которые в Великой Отечественной войне приняли сторону врага, решив, что это благая цель – помочь фашизму избавить Россию от большевиков, чтобы на Родину вернулись прежний строй и уклад жизни.

 

            Казачество на Руси возникло в XIV веке и постепенно сформировалось как довольно самобытное межэтническое сословие, основным видом деятельности которого было воинское служение. Русское казачество до революции жило именно в той традиции, которая складывалась веками и передавалась из поколения в поколение.  Казак – не национальность, а скорее образ жизни. Это воин, защитник. Дореволюционное законодательство России и рассматривало казачество как воинское сословие.

           Одна из отличительных черт казаков – ответственное отношение к себе, к окружающим и вообще к жизни. В присяге, которую до сих пор приносят современные казаки на Евангелии и Кресте, есть такие слова: «Клянусь быть образцом доброй нравственности и семейственности». Одно это уже говорит о многом. Воин, который думает о своей семье, который не отделяет ее от своей Родины и готов положить за них жизнь, заслуживает глубокого уважения.

            Известно, что казаки всегда отличались набожностью, причем не показной, а подлинно глубокой. Можно сказать, что казачество – это регулярное участие в богослужениях, это, безусловно, венчанные браки. Не случаен эпизод из «Тихого Дона» Шолохова, когда казаки, обсуждая одного из героев, говорят: «Да он даже в Церкви не был, он даже Церковь не посещал». То есть если человек не посещает богослужения, значит, с ним что-то не то. С древних времен казаки называли себя православными рыцарями, защитниками веры. И девиз «За веру, царя и Отечество» – это девиз казаков.

            С захватом России большевиками все это было решено предать забвению. Новой власти  не были нужны независимые, отважные люди – им требовались послушные рабы. Начался процесс так называемого расказачивания (по аналогии с раскулачиванием). Только революция и гражданская война сократили казачье сословие в два раза: кто погиб, кто эмигрировал. Но на этом борьба с казачеством не кончилась, дальше было еще хуже.

            В феврале 1920 года проходил 1-й Всероссийский съезд казаков, где была принята резолюция об упразднении казачества. Документ полностью отменял все казачьи чины, звания, награды, порядки, привилегии, даже форму одежды. Их станицы теряли самостоятельность как административно-территориальные единицы и присоединялись к ближайшим областям. По замыслу большевиков, это сословие должно было раствориться в общей рабоче-крестьянской массе.

            После съезда развернулась активная антиказачья пропаганда. Члены коммунистических и комсомольских ячеек всех уровней унижали и высмеивали обычаи казаков, их религиозность, военную, трудовую и семейную этику. Казаки, конечно же, тяжело это переживали. «Что хотят, то и делают с казаком» – с горечью говорили они о своей судьбе. Кто-то вынужденно смирился с бесправием, но многие обиду затаили. Большевистская власть была довольна результатами «перековки»: ей действительно удалось нейтрализовать огромную силу, способную им противостоять. Но нейтрализовать – не значит убить: сила была жива. И жила она не только среди бывших терских, донских, кубанских казаков. Огромная масса, в основном участники белого движения времен гражданской войны, эмигрировав в Европу, продолжали любить свою Россию и мечтали о ее освобождении.

           Так называемые белые казаки, вынужденные покинуть Родину, за очень редким исключением, не смогли найти поддержки и среди европейцев. Они жили в голоде и холоде, болели, вымирали. Недаром греческий остров Лемнос называли тогда «островом смерти», там была очень большая смертность именно среди казаков-эмигрантов. Некоторые из них от безысходности возвращались в СССР, где подвергались репрессиям.

           В замечательной книге Михаила Талалая «Русские участники итальянской войны 1943-1945: партизаны, казаки, легионеры» можно найти воспоминания казака Василия Михайловича Ротова, который писал о своем отце. «В военное время занятия в юнкерском училище проводились ускоренным темпом, и отец закончил уже при Временном правительстве. Однако он всю жизнь придавал значение тому, что он присягал Государю Императору. По окончании училища, он вышел в лейб-гвардии Казачий полк в чине подхорунжия. За боевые заслуги в Гражданскую войну  он был награжден орденами Станислава и Св. Анны на шее, и в чине есаула эвакуировался с Белой армией на Лемнос. Впоследствии он прослужил с полком на сербской пограничной службе до переезда во Францию в середине двадцатых годов. С этого времени и до начала Второй Мировой войны бывшие воины Белой армии, держась по мере возможности своих военных объединений, жили воспоминанием прошлого и надеждой, что еще пригодятся России».

               О казаках и вообще о казачестве сказано и написано столько хорошего, что вряд ли к этому можно добавить что-то новое. Известна и тяжелая доля, выпавшая казакам при советской власти: это сословие пострадало больше всего. Наиболее стойких из них неотступно преследовали власти. Естественно, что ни в чем не повинные, честные люди не могли любить новую власть. Говоря прямо, ее просто ненавидели. В истории казачества, повторюсь,  много славных страниц. Но есть среди них одна, трагическая и позорная, которую рад был бы забыть каждый. Но она существует, и от этого факта никуда не деться. Речь идет о сотрудничестве некоторой части казачества с немецкими фашистами в годы Отечественной войны.

               С приходом фашизма в Европу Сталин изменил свою политику к казачеству. Нет, никаких метаморфоз с вождем не произошло. Это был всего лишь трезвый расчет: направить эту силу против врага, тем более что регулярная армия была ослаблена. Ведь точно так он поступил и с Церковью, когда надо было искать себе союзников. Казаков стали выпускать из лагерей, им вернули их прежнюю форменную одежду и разрешили служить в армии. Расчет оправдался, большинство казаков, участвовавших в Великой Отечественной войне, храбро воевало против фашистов. Но оказались и такие, кто поверил германскому правительству об «особой миссии» фашизма, связанной с освобождением России от большевиков. «Казаки Дона, Кубани, Терека и Урала! Пробил великий час освобождения», – не уставало вещать нацистское радио на оккупированных советских территориях.

               С надеждой на восстановление исторической России восприняла 2-ю Мировую войну и казачья эмиграция. Для них эта война была продолжением гражданской (они не считали ее Отечественной). На Рождественские праздники в январе 1942 года они провозглашали тосты: «В год грядущий – сорок второй, вернемся, наверное, домой». Многие казаки-эмигранты поверили главному немецкому идеологу Альфреду Розенбергу, видевшему в них особую нацию, близкую к арийской расе. Казаки, жаждущие свержения большевизма и возвращения на Родину, встали на сторону фашизма.

              Начало казачьей трагедии можно отнести к 25 июля 1942 года. После того как немцы вошли в Новочеркасск, к германскому командованию обратилось несколько казачьих офицеров, выразивших желание сотрудничать с немцами в деле разгрома «сталинских приспешников».Михаил Талалай в своей книге пишет: «В сентябре того же года в Новочеркасске, с санкции оккупационных властей, собрался казачий сход, на котором был избран штаб Войска Донского (с ноября 1942г. – штаб Походного атамана). Фактически это означало создание местного самоуправления на территории, заселенной приблизительно 160 тыс. человек».

             Весной 1943 года немцы стали формировать из казаков особую дивизию в составе Вермахта. Осенью 1943 года эта дивизия была направлена на югославский фронт. Этому событию сопутствовала декларация от 10 ноября 1943 года: «Если военные обстоятельства не позволят вам устроиться на землях ваших предков, мы организуем жизнь казаков, под покровительством фюрера, в Западной Европе и дадим все необходимое для достойного существования». И, действительно, приблизительно в этот же период началось создание казачьего стана, который передвигался к югу Европы по мере изменения ситуации на фронте. Казачий стан постоянно пополнялся не только казаками, но и их семьями, бежавшими с территорий, освобожденных Советской армией.

             В 1944 году в Берлине стало действовать Главное управление казачьих войск под руководством бывшего атамана Войска Донского генерала от кавалерии Петра Николаевича Краснова. Выходец из дворян Войска Донского, он в свое время сделал блестящую военную, политическую и журналистскую карьеру. Награжден множественными орденами за участие в 1-й Мировой войне. В гражданскую воевал на стороне белых. Атаман казачьего войска с 1918 года. В 1920 эмигрировал в Германию, где занялся политикой и активной борьбой с большевизмом.

            В одном из писем 1940 года Краснов писал: «…Казаки и казачьи войска как автономные самоуправляемые Атаманами и Кругом области могут быть лишь тогда, когда будет Россия. Значит, все наши помыслы, устремления и работа должны быть направлены к тому, чтобы на месте СССР – явилась Россия». Последняя фраза этой цитаты – ключевая для понимания того трагического зигзага истории, который называется коллаборационизмом, или сотрудничеством с врагом, или – проще – предательством.

            Краснов был на стороне немцев с самого начала. И его авторитет не мог не повлиять на мнение многих казаков в эмиграции. Так 22 июня 1941 года Краснов составил следующее обращение: «Я прошу передать всем казакам, что эта война не против России, но против коммунистов, жидов и их приспешников, торгующих Русской кровью. Да поможет Господь немецкому оружию и Гитлеру! Пусть совершат они то, что сделали для Пруссии Русские и Император Александр I в 1813 г.». По меньшей мере, странная аналогия! Россия, сражавшаяся против агрессии Наполеона поначалу одна, а затем в коалиции с Пруссией, не обращала оружия против своих, чего, к сожалению, не сказать о казаках, к которых обращал свое пламенное слово генерал, призывая Господа – страшно сказать! – помочь Гитлеру. Краснов работал на немцев и вел за собой остальных. Конец его был печален и постыден. Он был судим как коллаборационист и повешен во дворе Лефортовской тюрьмы в 1947 году.

             На Апеннинском полуострове первые казаки появились уже осенью 1943 года. Гитлеровцы перебросили туда часть подразделений в связи с угрозой союзнических войск и активным партизанским движением в регионе. В то время как основная масса в составе 11 казачьих полков под командованием генерала-майора Тимофея Ивановича Доманова, вспомогательных частей, юнкерского училища, а также детей, жен, родителей и стариков (всего около 16 000 человек) прибыла в Италию в августе 1944 года. Большая часть казаков расселилась в районе Джемон, в городке Алессо, Каваццо и Толмаццо на Северо-Востоке Италии. Алессо стал вторым Новочеркасском, где главная площадь носила имя легендарного атамана Платова. Местные деревни и села были переименованы в казачьи станицы.

             В книге Михаила Талалая есть воззвание, которое казаки написали специально для местного населения, в нем они разъясняют свою главную задачу: «Вы сражаетесь против фальшивой иудео-коммунистической доктрины (…) теперь мы, казаки, сражаемся с этой мировой чумой везде, где ее встречаем: в польских лесах, в югославских горах, на солнечной итальянской земле».

             В Италии, начиная с 1943 года, усилилось сопротивление фашизму, оно подкреплялось обширным партизанским движением, куда входили и русские солдаты, бежавшие из немецкого плена. И немцы использовали казаков как заслон перед нарастающими партизанскими атаками.

             «Однажды меня отец взял с собой в штаб, и я присутствовал при его разговоре с офицерами. Уже выяснилось, что немецкое командование, вопреки своим обещаниям, пользовались казаками как пушечным мясом. По всем признакам, надежды казаков о возможности свержения коммунизма в России были жестоко обмануты. Некоторые из присутствующих, еще веря в благородство немецкого офицера, гадали, к кому бы обратиться за защитой: к Розенбергу, к Герингу или еще к кому? Но, увы, даже если и существовали благородные немецкие офицеры, то они имели мало влияния на решения правительства. Мне тогда показалось, что разговор этот ничем не окончился, но оставил после себя горький осадок и чувство обреченности» (из воспоминаний В.М. Ротова).

              После такого удара небольшая часть казаков из числа коллаборационистов стала переходить на сторону партизан, убивать немецких офицеров, но назвать это переосмыслением совершенного ими акта предательства и стремлением искупить вину едва ли можно. Это была, скорее, попытка ответной мести. Верхушка Казачьего стана приняла решение переходить через горы в Австрию для передачи себя в руки англичан. Этот поход дался казакам очень тяжело. На казаков нападали партизаны, они теряли людей, продовольствие, силы. Из всех вышедших из Италии казаков до англичан дошли меньше половины. Назвать ли это очистительной жертвой за предательство? Не знаю, не знаю…  Если и жертва, не похоже, что ее принесли эти люди в покаяние.

               Поразительно, но когда сочувствующие партизанам итальянцы намекали казакам на предательство, последние искренне возмущались. Они свято верили, что сражаются на благо России. Вот что писал казачий сотник Н.С. Давиденков: «Все нас там учить стараются, на ошибки наши указывают, а, в общем, чуть ли не за врагов считают, за немецких наемников, изменников «русской идее». Черт бы их взял. Не Россия им нужна, а их февральское словоблудие… Абстрактную идею со всех сторон рассматривают, а живого человека рассмотреть не могут».

              «Мы знаем, что ждет нас у красных, но, вместе с тем, у каждого из нас живет в мозгу какая-то искра надежды, что и “там”, может, удастся сохранить жизнь, отделавшись 10–15 годами каторги. Но наши бойцы предпочитают ей неизбежную, неотвратимую смерть. Те, кто сдавался немцам без боя… В чем же дело? Думается в том, что теперь, повидав иную жизнь, мы уже не в силах вернуться к советскому прозябанию и сознательно предпочитаем ему физическое уничтожение себя» (из дневника есаула Петрова).

              Англичане выдали казаков советским властям. Вся казачья верхушка во главе с Красновым была казнена, остальные попали на разные сроки в лагеря и тюрьмы. Лишь единицам удалось перебраться во Францию и иные европейские страны.

                Патриотическое предательство – вот таким оксюмороном можно было бы определить эту казачью трагедию. Можно допустить даже мысль о несмирении – нежелании нести свой крест в условиях, с которыми не хотели мириться. Эти строки – не попытка оправдать коллаборационизм, предательство вообще невозможно оправдать. Скорее, подошло бы слово «объяснить».

               Казаки, как известно, всегда отличались особой набожностью. О тех несчастных, о которых здесь идет речь, можно сказать: когда настал момент истины, их набожность не выдержала испытания. О какой глубине вере можно говорить, если эти православные христиане сочли для себя возможным вступить в союз с фашистами? В чем же оно, это православие? В том¸ чтобы исправно ходить в церковь, непременно венчаться, осенять себя крестным знамением? Это, конечно, нужно. Но не менее важно помнить наставления из посланий апостольских «…не участвуйте  в бесплотных делах тьмы»

Наталия Прохорова

Дорогие друзья!

Если вы хотите поддержать участников конкурса, то для этого имеется прекрасная возможность.

Поделитесь своими впечатлениями в соцсетях. Для этого предусмотрены специальные кнопки.

Кроме того, на каждой странице есть форма: «Комментарии»

Пишите свои соображения по поводу прочитанного, оцените конкурсную работу, ваше мнение важно для наших авторов. В конце концов, пожелайте авторам удачи. 

А наши конкурсанты могут больше сообщить о себе, вступить в диалог с читателями.

Откроем секрет, члены жюри непременно будут обращать внимание на ваши комментарии.

Comments: 0