Наталья Потапова

Потапова Наталья Васильевна

Родилась в 1972 г. в Челябинске. Окончила Челябинский базовый медицинский колледж по специальности «медсестра», факультет специальной психологии Челябинского государственного университета. Является внештатным корреспондентом газеты «Милосердие и здоровье» и волонтером МБУ Центр "Аистёнок" – детский дом № 2 г. Челябинска. Выпускница Литературных курсов 2019 г. Пишет стихи и прозу. Автор книги стихов «Если сердце», сборника стихов и публицистики «Избранное» (2015), сборника очерков «Ныряю в прошлые года», сборника рассказов «Лекарство от боли». Финалист, лауреат и победитель различных конкурсов: «Литера Артель» (2017), «Прекрасен наш союз…» (2018), «Комсомолу–100» (2018), «Мгинские мосты» (2019). Мультфильм на её стихи стал лауреатом фестиваля "Словече".

Рассказ-победитель «Со мною вот что происходит» опубликован в сборнике, посвящённом 100-летию комсомола «Комсомол и я – комсомолия». 

Участник IX и Х Межрегиональных совещаний молодых писателей (Челябинск, 2019).

Номинация "Проза"

Феникс

Феникс – мифическая птица,

способная возрождаться из

пепла; символ неистребимости.

 

К пятнадцати годам я так и не выбрала, кем бы мне больше всего хотелось стать. Тогда бабушка сказала:

– Иди в медики, Таня. Они очень нужны, поэтому их берегут... на войне, например.

Я испугалась её вмиг посерьёзневшего лица. Бабушка помолчала и добавила:

– Знать, как тело фунциклирует, чтобы домочадцев блюсти – это, внученька, для женщины – первостатейное дело!

Хотя бабуля имела всего три класса Церковно-приходской школы и не могла выговорить слово "функционирует", я прислушивалась к ней.

Итак, после девятого класса я поступила в медицинский колледж. Пару раз хотела бросить, но бабушка уговаривала меня: «Перемелется – мука будет», и я оставалась. Я мечтала о том, чтобы больные быстро поправлялись, чтобы можно было менять старые суставы на новые, как меняют запчасти у грузовиков и легковушек, поездивших свое, и чтобы старики, выйдя из больницы, снова бежали, как молодые, смело и легко. И я выбрала ортопедию.

В последнее утро июля, отдохнув месяц после выпуска из училища, я окинула взглядом свою комнату, попрощалась с бабушкой, которая быстро перекрестила меня и шепнула: «Береги себя, Таня! И не забывай, почему ты выбрала такую работу!» 

Через полчаса тряски на автобусе я уже входила в корпус хирургии.

 

Белый халат, который мне выдали, оказался большеват. Я посмотрела на себя в зеркало над раковиной в сестринской. Сегодня первый день моей работы – наконец, он наступил.

Опытная медсестра Маша, видя, как я в нерешительности стою в коридоре, хмыкнула:

– Молодые кадры? У нас по-прежнему санитарок не хватает. Поможешь. Вот твой пост, а это ключи. Да! Завтра операционный день. Проверь, чтобы плановые больные были готовы. Если что, зови.

Ко мне приблизился загорелый доктор с лёгкой сединой. Он покачивался при ходьбе, как бывает у моряков. Быстро оглядев меня, спросил отрывисто:

– Звать как?

– Таня... Я была у вас на практике, полгода назад. Помните, Борис Борисыч, вы рецептом рябиновой закуски интересовались, так я у бабушки спросила!

Врач улыбнулся, кивнул, взял стопку историй. Я увидела, как он оглядел меня, когда я встала из-за письменного стола. Я вся как-то подобралась и  невольно поправила чёлку.

 

Мы с Борисычем вошли в палату на шесть мест. Мне сразу бросилась в глаза высокая каталка у стены, заменявшая одну из кроватей. На ней лежала девушка, на вид чуть старше меня. Она, закусив губу, читала книгу и, завидев нас, сразу отложила ее. На корешке было написано: "Биосфера и этногенез". Что-то знакомое! За четыре года учебы чего только не было, в голове задержалось далеко не все. Доктор решительно направился к ней:

– Наталья Ермакова, как настроение? К операции готова?

Девушка прямо посмотрела на Борисыча:

– Нормальное настроение. Допустим, готова. Вчера и позавчера бегала до озера и обратно на этих...

Она потянулась за костылями, которые тут же с громким стуком повалились на пол. Я подняла их и поставила обратно.  Девушка без улыбки взглянула на меня и продолжила очень спокойно:

– Если вы под готовностью имеете в виду завещание, то мне пока нечего...

– Типун тебе на язык, Ермакова! Вот анестезиолог успокоит, чтобы... чушь не болтала и выспалась хорошо. Что там с анестезиологом, Таня?

Мы вышли из палаты и остановились у поста. Доктор положил истории на стол, и я еле расслышала его бормотание:

– Цели ясны, задачи определены... Но… как?

Мгновение спустя Борисыч, задорно тряхнув головой, пропел: "При каждой неудаче давать умейте сдачи!" Я осторожно спросила:

– Борис Борисыч, почему у вас походка такая? На флоте служили?

Он улыбнулся:

– Нет. Я родился с дисплазией тазобедренного, и нога стала короче... в детстве – операция, вытяжение, теперь лишь на сантиметр отличается. Тогда я и захотел стать лекарем. Только с третьего раза поступил. Санитаром пахал... Ты это... осваивайся тут!

 

Я вносила назначения Борисыча в историю болезни Ермаковой, когда подошел высокий молодой врач и спросил, кому завтра на операцию. Я протянула ему бумаги. Он бегло пролистал их, бормоча: «Так-так…гм…» и зашёл в палату. Минут через пять врач вернул мне историю Ермаковой и, торопливо достав сигареты, поспешил к черному ходу.

Ещё через два часа я поставила больным антибиотики и помогла на тяжелых перевязках. Потом с веселой буфетчицей мы раздали обед лежачим и тем, кто ходит с трудом.

Ко мне снова подошел анестезиолог:

– Мне опять нужна Ермакова, оценить амплитуду движений шеи. Ещё зайду, – предупредил меня врач.

Прошло десять минут. Я понесла лекарства в  палату Ермаковой.  У тяжелой больной сидела родственница, две девочки лет девяти рисовали, пожилая женщина с забинтованным локтем вязала носок, но каталка была пуста.

– Где она? – спросила я.

Пожилая больная пожала плечами и пробормотала:

– Не знаю. Откуда мне знать… 

Когда приближался конец моей смены, многие больные ещё спали.

На посту зазвенел телефон, и я поспешила снять трубку:

– Ортопедия и детская травматология!

– Это анестезиолог. Ермакова подошла?

– Нет её! Я у доктора спрошу.

Я постучала в ординаторскую, не дождалась ответа и вошла. На подсвеченном экране был закреплён снимок кости с расколотым надвое протезом тазобедренного сустава. Один пожилой доктор и трое помоложе рассматривали его и спорили, не замечая меня:

– Операцию надо делать в два этапа: удаляем оба обломка, потом вытягиваем месяца три и повторно протезируем, – говорил Борисыч, крутя в пальцах шариковую ручку.

– Не надо нам геморроя! Пилим, убираем малый обломок, укрепляем цементом, – категорически возражал ему пожилой врач (это и был заведующий). Затушив окурок в пепельнице, он добавил:

– Голосуем.  Кто за вариант Бориса? Двое. А за мой? Тоже двое... Боря, ты оперируешь, тебе и решать. Но учти... Ты её уложишь на три месяца в кровать, а гарантии, что поступит нужный протез, нет! Или, допустим, получим протез, но она уже десять лет болеет, не забыли? А за три месяца лёжки сердце ещё истощится, и на операции Ермакова богу душу отдаст!

Борисыч вздохнул, взъерошил короткие волосы и сказал, обведя всех взглядом и заметив, наконец, меня:

– Я завтра на месте решу.

И тут в ординаторской спасительно прозвенел телефон. Я схватила грязную хрустальную пепельницу, полную окурков, и выскочила за дверь.

В туалете я долго оттирала едко пахнущий табак от пепельницы, не решаясь посмотреть самой себе в глаза в зеркальце над раковиной. Я вообще зачем сюда пришла? Если при первом же тяжелом случае мне хочется убежать и спрятаться, ничего не видеть и не слышать... Только вчера я плавала в озере, с подружкой, мы смеялись, ныряли, ловили друг друга в воде за ноги, потом долго обсыхали, глядя в чистейшее лазурное небо… А здесь жизнь совсем другая. И смогу ли я всё это выдержать?

Когда я вернулась в ординаторскую, Борисыч сидел уже один, задумчиво перебирая снимки. Он тяжело вздохнул и проговорил, избегая моего взгляда:

– Анестезиологу Ермакова нужна. Посмотри внизу, под лестницей черного хода. Вдруг она туда... бросилась?

Что?! Сначала я подумала, будто ослышалась. Собралась переспросить, но он сам продолжил:

– Я на её месте – не факт, что выдержал бы. Девчонке досталось, конечно…

Я побежала к лестнице. Когда осталось шагов пять, ноги перестали меня слушаться. Я застыла, а воображение работало на полную мощь! Вдруг  вспомнила, как сама однажды хотела умереть.

Я училась в первом классе, когда папа с мамой чуть не расстались. Я представляла себя в гробу, всю в цветах, и родителей, плачущих надо мной и решивших продолжать любить друг друга... Но я хотела и в смерти быть красивой! А что останется от человека, пролетевшего три высоких этажа? Как назло – никто не идёт мимо! А вдруг она жива?

Мысль, что Наталью Ермакову ещё можно спасти, заставила меня действовать, и я посмотрела вниз. Там было пусто. Никого и ничего. Кафельный прямоугольник лестничного пролёта. Я выдохнула и пошла обратно. Снова заглянула в палату. Книга «Биосфера и этногенез» на месте, а рядом лежал пакет, в нём я увидела кучу резаной марли. Интересно, зачем ей это?

Я постучала в ординаторскую, вошла и молча развела руками. Борисыч вздохнул:

– Позвони в милицию, пусть ищут. Что делать!.. Не просто так она пропала, не покурить вышла…

Я быстро сняла трубку и набрала «02».

– Дежурный слушает!.. – резко ответили мне.

– Это из больницы, у нас больная пропала… – начала говорить я. И  замолчала. Потому что перед моими глазами пронеслась картинка. Я четко вспомнила: из марли складывают салфетки, потом их стерилизуют и используют в перевязках. Наверное, Ермакова взяла заготовки, чтобы нам помогать. Она готовилась к операции… Не могла она ничего с собой сделать! Ведь именно этого боится Борисыч.

Я посмотрела на врача, он энергично писал. Я тихо нажала на рычаг, проговорив  в гудящую трубку:

– Спасибо. Ждём вас. Если она появится – дадим отбой.

Я бесшумно прошла мимо Борисыча и очутилась на посту. Там звонил и звонил телефон. Мужчина нервным голосом просил позвать к телефону его дочь. Я пошла в одноместную палату, где та лежала и, уже открыв дверь, неожиданно увидела Наталью.

– Ермакова?! Ты что тут делаешь?

На подоконнике в красной блузке и светлых брюках сидела наша беглянка и складывала исписанные листы в папку.

– У меня сроки контрольной поджимали, – объяснила она как ни в чём не бывало. – Надо успеть сдать до зачёта. Лишь здесь мне удобно сидеть. Вы за Анной?

Я кивнула, позвала пациентку из одноместной к телефону, не заходя в палату. А Наталья привычно, спокойно взяла папку в зубы, подхватила костыли и пошла в сторону своей палаты.

Я поспешила вслед за ней, аккуратно взяла у нее папку, отнесла к ней в палату и быстро вернулась к Борисычу. Он уже переодевался после смены.  Я прикрыла дверь и сказала в щёлку:

– Ермакова в порядке и просит прощения!

Борисыч накинул халат и вышел в коридор. Догнав Ермакову, он встал перед ней и, не скрывая раздражения, спросил:

– Почему никого не предупредила, где ты?

Она подняла на него глаза, устало посмотрела, обошла нас и поковыляла дальше в свою палату, не оборачиваясь и  ничего не говоря.

Борисыч, с досадой качая головой, пошел вслед за ней. А я – за ним. Мы подождали, пока она ляжет. Ермакова взяла блокнот, задумалась на секунду, взглянула на нас и быстро вывела в блокноте, протянула ему прочитать:

«На обходе Вы, Б.Б., смотрели на меня и думали, что на моём месте повесились бы. Ведь так? Я просто хотела побыть одна».

Борисыч читал так долго, как будто там было целое письмо. Потом бережно взял руку Натальи в свои ладони. Она, неожиданно улыбнувшись, проговорила:

– Борис Борисович, если бы Вы людям более точные вопросы задавали, то они открывали бы Вам душу. Вот на обходе сегодня спросили бы: "О чём ты мечтаешь?"

– Давай сейчас спрошу. О чём?

– Я в детстве посмотрела комедию "Мимино". И с тех пор хочу защищать людей, чтобы их... не сажали зря... Скажите, у меня выбор идёт: смогу ли ходить потом с костылями или с тростью?  Или – между ходить и лежать?

– Нет! Ты будешь ходить, – твёрдо ответил врач, немного помолчав. Наталья прошептала «слава Богу», взяла руку Борисыча и на секунду прижала к губам.

Я смотрела на него и почему-то подумала, что мой будущий муж обязательно будет похож на Борисыча, только моложе; я посвящу ему и детям свою жизнь, и буду сама им шить, и я обязательно научу детей плавать, и у нас будет прекрасный сад с малиной, яблоками, вишнями. А когда дети подрастут, я вернусь работать сюда.

Борисыч осторожно забрал свою руку из ладони Натальи и тихо сказал:

– Ну, мне пора. Перед операцией нам всем нужен отдых.

Мы вышли из палаты, и Борисыч вдруг спросил:

– О чём мечтаешь?

Знал бы он, что мой будущий муж будет похож на него! Я улыбнулась сменившей меня медсестре, попросила её:

–  Позвони анестезиологу, сообщи, что больная на месте.

 Как только мы с доктором миновали пост, я ответила:

– Ну... чтобы бабушка была здорова и дольше прожила. А вы?

Он будто ждал этого вопроса. Открыл ординаторскую, молча подвёл меня к шкафчику и распахнул его стеклянную дверь. Я посмотрела на металлические обломки... Да, что-то подобное я видела на снимке, из-за которого спорили сегодня доктора!

Я заглянула в помрачневшее лицо Борисыча, не понимая, к чему он клонит. А он заиграл желваками, стукнул кулаком по своему столу и, глядя то мне в глаза, то на висящий на стене портрет Елизарова, быстро проговорил:

–  Я очень хочу своим трудом помогать людям! И я готов осваивать новое! Особенно, если от него будет польза моим пациентам! Но для этого моих мозгов, рук и скальпеля – мало! Например, нужны надёжные эндопротезы суставов. Три года назад горздрав отправил деньги в СП "Феникс". Меня командировали забирать партию из Питера. И в этом вот дипломате я привёз, получается... бомбы.

– Как «бомбы»? – ахнула я.

Он достал из шкафа обломок и, держа его в руках, продолжил:

– Вся партия тазобедренных суставов оказалась с незаметным глазу браком в металле. А люди радовались, Наташа Ермакова тоже... Я помню, как она уверяла меня – не я её, а она меня, понимаешь! – что всё будет хорошо, что это – её надежда и спасение. А потом всё сломалось, всем – повторные операции, столько труда, сил пропало! И сколько слёз пролито, не выскажешь. Мы же им обещали двадцать лет работы протеза.  А он в шейке ломался, и это ещё хорошо! Тогда легко менять. А у двоих – в ножке поломался, прямо внутри бедренной кости.

Борисыч протянул обломок мне. Я осторожно взяла его, чуть не порезавшись, положила на стол и снова стала смотреть в его разгорячённое лицо. Он продолжал:

– Больной узнал, что надо окошко в бедренной кости пилить. Расстроился и прямо в больнице умер. Кстати, ветеран труда... А Наташа Ермакова – вторая... Я такую операцию ещё не делал, и о прецедентах не читал... Как вспомню тех горе-бизнесменов, такая злость берёт!.. Они навар получили, и – ищи ветра в поле! Раньше развитие человека-творца было целью, а теперь – прибыль. Любой ценой. Напролом – хоть по головам, хоть по трупам – прут и всё. За свою копейку удавятся и всех удавят. А тут, знаешь, не копеечка была. «Феникс» – ты понимаешь, они назвались Фениксом! Слышали звон, да не знают, где он. Причём тут они – и птица-Феникс!.. Девочка эта скорее птица-Феникс, воскресает и воскресает, вопреки всему.

Борис на секунду зажмурился – мне даже показалось, что он пытается удержать слезы. И затем сказал:

– Ладно… Слушай, я с тобой откровенничаю, как с хорошим другом. Только между нами всё, ладно?

Я кивнула. Мне очень многое хотелось сказать ему в ответ, но я не нашла нужных слов.

Борис передвинул фотографию на своём столе, чтобы положить папку. Я внимательнее посмотрела на снимок, весь будто пропитанный счастьем. На крыльце садового домика – четверо: жена Бориса держит дочку на руках, по бокам сидят мальчишки со сбитыми коленками и держат ракетки для настольного тенниса.

На заднем фоне среди листвы и колючек краснели ягоды. Кусты боярышника были насажены тесно-тесно, создавая естественный забор. Они навеяли мысли о Наташе Ермаковой... столько шипов на её пути... сможет ли она победить при таких-то препятствиях? Я бы очень хотела что-то сделать для неё, но чем я могу помочь? Я ведь собираюсь дальше учиться на врача лечебной физкультуры.

Мгновенно я вспомнила слова заведующего об истощении сердца за три месяца, если человек лежит, не вставая, и фармакологию, где учили: боярышник – защитник миокарда.

– Я принесу ей эспандеры после операции. Мне почему-то кажется, что всё будет хорошо. И… настой боярышника. Моя бабушка делает.

Борис улыбнулся:

– Спасибо, дружочек.

– За что?

– За... моральную поддержку, за то, что видишь и слышишь, и чувствуешь. Не привыкла бы ты скоро к чужой боли. Хотя, не привыкнув, у нас работать невозможно. Так, и что мы с тобой будем делать?

– Работать… – искренне сказала я, чувствуя себя совершенно необычно – за день как будто на пять лет повзрослела. Потому что почувствовала ответственность за другого человека, которому гораздо хуже, чем мне, и которому нужна моя помощь. Какая именно? Разберёмся. Поеду домой, найду эспандер на чердаке, сварю настой по бабушкиному рецепту и, главное… зайду сейчас поговорить с Наташей Ермаковой. Ведь ей, наверное, страшно перед операцией, и нужно посмотреть в глаза человеку, который верит, что всё будет хорошо. Что у неё хватит сил, что сердце её выдержит, что Борисыч сделает операцию чётко и правильно, что когда-нибудь наступит день, когда она встанет и пойдёт.

И это для неё будет самым большим счастьем. 

Всё не так, ребята

1

Второй месяц я занимаюсь дзюдо, и сегодня после школы – тоже на тренировку. Скорее бы на татами! А пока...

 

Я шла по двору на первый урок, когда сосед – дед Иван, как и каждое утро, крестил себя пудовой гирей у распахнутого окна под хриплый голос Владимира Высоцкого, льющийся из старого магнитофона. И так получалось, что над разными строками, залетающими в сознание, я урывками размышляла весь день. Сегодня я услышала: "Нет, ребята, всё не так. Всё не так, ребята!"

А у меня всё шло "так", ну почти всё. Отсидела шесть уроков, получила две "пятёрки": по анатомии и по литературе за "Мертвые души", на переменах поболтала с подружками. Одна из них, Оля – дочь офицера милиции, и предложила заняться дзюдо со мною в паре. Я не могла ходить на любимую секцию лыж, вот и согласилась из любопытства.

 

Я шла на тренировку, предвкушая что-то новое.

– Оля, чего ты тут? Переодевайся! Вот-вот начнётся! – на ходу завязывая кимоно, я подошла к подружке, сидевшей на скамейке. Она встала и на ухо сказала мне то, что обычно девчонки шепчут физруку про особые обстоятельства. – Жаль... Но молодец, Оля, что пришла.

После длинной разминки тренер построил нас и сказал:

– Ребятишки, не сопротивляйтесь приёму – это пока не бой. И бережно относитесь друг к другу. Про страховку не забывайте – рукой по татами...

И от этого заботливого баритона я затосковала: "Эх! Вот бы какой-нибудь добрый мужчина женился на моей маме!"

 

Моей напарницей стала высокая и тоненькая Аня с веснушками. Её кимоно пахло затхлостью и нафталином так сильно, что меня стало легонько поташнивать.

Когда меня мутит от какого-нибудь неприятного запаха, даже от бензина, мама обычно с горечью говорит: "Отец пропил твою печень!" А я в эти секунды представляю вокруг себя стеклянную стену, от неё отскакивают слова-стрелы.

Я всё же сосредоточилась на приёме, стараясь не обращать внимания на запах. До автоматизма было ещё далеко, поэтому моё сознание контролировало каждое движение. Я воплощала то, что секундой раньше говорила про себя: "Левой – за пояс, правой – за ворот. Шаг правой ногой влево до сближения. Правый локоть – в грудную клетку. Рывок, бросок через правое бедро".

Хорошо, что Аня была новичком, как и я, ей тоже подходил низкий темп. Но запах! После нескольких бросков меня чуть не вырвало, и я попросила у тренера другую напарницу, если можно.

Он подвёл ко мне Лину, крепкую черноглазочку. Мы поклонились друг другу, и она быстро провела бросок. При такой скорости я не успела ударить рукой по татами, и боль будто плёткой обожгла моё правое бедро.

Я встала и попросила: "Давай, немного помедленнее, а?" – Лина, криво улыбаясь, отчеканила: "Ага, щас! Я тут, чтобы стать первой, а не воздух пинать!"

В ушах хрипел Высоцкий: "Всё не так, ребята!". Я летела и летела на татами, получая новую порцию боли. Вставала и снова падала. Тут я подумала: "Лучше бы остаться с Аней... нет, всё-таки не лучше". В длинной серии бросков всего два раза я чудом успела ударить правой рукой по татами. Лишь два раза плётка боли не хлестнула по бедру...

Наконец, тренировка закончилась. Радоваться этому сил не было. Переодеваясь, я ужаснулась синячищу размером в три моих ладони; надавила рукой – горячо и больно. Решила не показывать маме: расстраивать не хотелось.

 

2

На улице я осторожно ступала на больную ногу, остерегалась причинить себе новую боль случайным касанием прохожих. Войдя во двор, увидела маму, сидевшую с соседями у подъезда под светом фонаря.

– Вот и моя непоседа вернулась, – обрадовалась мама, взяла меня под руку, и мы пошли домой ужинать.

Аппетита не было. Мама озабоченно потрогала мой лоб. Я выпила кефира, умылась и смочила полотенце для компресса. Пока мама возилась на кухне, я погасила торшер и легла под одеяло, оставив не укрытой ногу с компрессом.

– А мне с тобой надо поговорить, – сказала мама и села на край кровати, чуть не задев мой синячище.

– Ох! – прошептала я, резко отпрянув к стене.

– Ты чего? Всё нормально? Да?.. Дочка, завтра суббота. У вас уроков меньше... поедем к бабушке, ладно? Воду из бочек разольём, под грядки землю приготовим, озимые посадим, а?

Мама ждала ответ, а в моих ушах звучало "всё не так...". Я быстро перебирала варианты, что сказать: в классе будет генеральная уборка или нужно срочно делать стенгазету?

Врать я не люблю. Верю, что у меня есть  ангел-хранитель. Он направляет луч фонаря на мой путь. Этот свет я вижу интуитивно и с ним могу избежать опасности... Когда же враньё, как летающие мотыльки, заслоняет спасительный луч, я чувствую, что мешаю ангелу "пасти" меня. Однажды в такой душевной смуте я чуть не подчинилась злой воле – спрыгнуть с высотки...

– Мамуль, у нас это... тренировка очень ударная была на физподготовку... приседали до опупения. Тренер сказал, что боль в мышцах пройдёт примерно за пять дней. Смогу – поеду. Нет – тогда через неделю, хорошо?

Лишь только я закончила сочинять за тренера, как сразу ощутила: в этот раз мотыльки не взлетели. Может, оттого, что  это моё враньё – бескорыстно? Я перевела дух.

Наверное, мне,  будущей комсомолке, верить в ангела – это не по-взрослому. Но как часто я мысленно ныряю в полумрак леса, где между большими деревьями идут малыши. Это мы с братом в магнитном поле любви между папой и мамой. И с этой надеждой я засыпаю чудесно утешенной.

Мама нехотя согласилась. В такие минуты, когда она терпит, избегая конфликта, я понимаю, как люблю её... В темноте не видно мамино лицо, но я догадывалась: её язык скребётся о зубы с нотациями типа "а мы в твои годы". Но она промолчала. Меня переполнила благодарность, которую я не смогла высказать вслух, а лишь молча пожала мамину руку.

Мама не раз спросила, где меня растереть муравьиным спиртом. Я отнекивалась, а сама думала: "Спасибо, что молчишь, мамочка. Из ваших с бабушкой воспоминаний я знаю: война быстро сделала тебя взрослой. Ты по месяцу оставалась одна, нянькою младшим сёстрам, и прятала картошку, распределяя еду, чтобы не съели сразу, и хватило бы до возвращения своей мамы с работ из далёкого поселка... Я понимаю, почему ты считаешь спорт помехой. Он крадёт моё время и грозит травмами. Наверное, печь пироги и вышивать крестиком лучше, но я думаю, что спорт шлифует характер и даёт "стравить пар". Кто знает, может, не будь спорта – я бы лампочки в подъездах била?.."

Я засыпала, охладив ногу компрессом. Последней моей мыслью была такая: что дальше делать с дзюдо? Перед глазами стояла кривая улыбка Лины и бесстрастное выражение лица, как у робота.

Утром я встала пораньше и выучила уроки. Уходя, попросила: "Мам, купи бабушке продукты. Поедем!"

 

3

– Кто так копает? Не так надо! – возмущалась мама. А я гнула свою линию:

– Не учи учёного! Знаю, как надо, но сегодня могу лишь "не так".

Я втыкала лопату в землю, вставала на неё обеими ногами, балансируя. Сходила с ушедшей в землю лопаты, отваливала ком, разбивала его, и всё повторялось сначала. Зато ноге не было больно, и мы с мамой всё успели. Теперь я стояла на коленях у вскопанной земли и набирала в консервную банку червей для нашего соседа. Это он – рыбак, дед Иван – чинил моих кукол и велосипед брату, когда папы не стало рядом. А память у меня очень крепкая.

В это время мама выкапывала хрен и торопила меня:

– Дочка, заканчивай. Бабушка на чай ждёт. Ох, смотри, закат какой! Давно не видела таких красок.

Тут из сеней, улыбаясь, медленно вышла бабушка и тоже стала смотреть, как в оранжевом зареве за деревню садилось солнце. Его лучик гостил на банке с червями, рикошетя мне в глаза. Величие и красота заката словно помогли мне осмыслить вчерашнюю тренировку.

Мы пили чай с ягодным караваем – бабушка постаралась от души. Мама тепло сказала:

– Прям не уезжала бы!.. У мамочки – такая вкуснота, а в деревне воздух: никак не надышаться!

Соглашаясь, я прижала руку к сердцу и улыбнулась бабушке, и вдруг слово "воздух" отдалось в ушах безжалостным эхом, помогая вспомнить всё до чёрточки, до полутона: и голос, и выражение лица Лины:

"Ага, щас! Я тут, чтобы стать первой, а не воздух пинать!"

Я посмотрела на своё отражение в самоваре и, как наваждение, на мгновенье увидела глаза и жестокую улыбку напарницы… И я представила себя – уже матёрую дзюдоистку – на тренировке. Без раздумий и жалости я превращала новичков в снаряды для отработки бросков... Мгновенно оказались мокрыми ладони, а на душе от этих мыслей стало муторно, как от скрипа железа по стеклу. Какая-то пурга из беспокойства и нехороших ожиданий будто засыпала душу, заморозила чувства, превратила меня в робота с... перегоревшими микросхемами в совести, способного идти к цели по головам и использовать товарищей, как средства...

Мне отчаянно захотелось спастись от самой себя. Я помотала головой и перевела взгляд с самовара на бабушку, на её красные от горячего чая щёки. Наваждение исчезло, слова стали разборчивы, и я вернулась к реальности.

Бабуля, как заправский метеоролог, в ту минуту расшифровывала цвет заката, предсказывая на завтра сильный ветер. Мама сразу поняла её и пошла убирать плёнку с теплицы, чтобы не унесло, а я напросилась помыть посуду – обычно успокаиваюсь во время ходьбы и работы.

Я тёрла чашку и размышляла: "Зачем мне нужна эта борьба, разве я собираюсь служить в милиции? Лучше какой-нибудь спорт на свежем воздухе... Но для чего-то мне был дан этот урок. Догадаться бы... Мне кажется, что отныне, когда я захочу кого-то поставить на место своим мастерством или использовать новичка, как снаряд, память подсунет мне Лину. Так я проверю себя: не сбился ли корабль с курса?.. а, может, под компасом приклеен магнит?"

– Что задумалась, внученька? – бабушка тронула меня за плечо.

– Да вот решаю, не пойти ли опять на лыжи. Ведь лыжи я люблю в сто раз больше, чем дзюдо... Бабушка, ну как мне уговорить маму снова отпустить меня в лес?! Вот хотите – целый год, пока... пока моё тело прощается с детством, я на соревнования ни ногой! А потом окрепну, и болеть не буду!

Мама уже вернулась, подошла и пристально посмотрела на меня. Потом тихо сказала:

– Наверное, так будет лучше. Я вчера с соседками сидела, а сердце почему-то рвалось к тебе бежать... Только смотри, дочка, от своих в лесу не отставай! Ведь "бережёного и Бог бережёт".

Я улыбнулась, выдыхая: "Угу". Потом обняла маму и подумала: "Чья нить, протянутая ко мне, крепче: материнская или ангельская?"

Лёд

Осенним вечером я возвращалась домой от человека, переставшего быть моим любимым. Под ногами с хрустом ломался ледок на лужах, а моё раненое сердце, напротив, сковал мороз.

Во дворе родной пятиэтажки одиноко бегал знакомый пёс. Он заскулил, и я очнулась. Позвала тихим свистом, без пальцев, и он с готовностью подбежал.

– Почему ты один? Потерялся? Ну пойдём, отведу домой. Вот и повод проведать твоего хозяина.

Минут через пять, в прихожей, пёс с радостным лаем бросился на грудь красивому седому старику.

Хозяин искренне благодарил меня, объясняя:

– Звал его, звал, сам замёрз... Понадеялся, что придёт.

Глаза старика смотрели с такой теплотой, что сердце немного оттаяло. Собака вдруг повернулась ко мне, лизнула руку. Лёд на сердце треснул.

– Может, наша спасительница хочет чаю? – предложил хозяин.

Я кивнула, и он обрадовался, как ребенок, загремел чашками, достал яблочный пирог. Я хлебнула горячего напитка и обожглась болью – сегодня, чтобы не плакать при расставании, прокусила губу. Но искру боли тут же погасило присутствие двух благодарных душ.

Старик будто почувствовал, что со мною происходит, сказал ласково: "До свадьбы заживёт!"

И у льда не осталось шансов поселиться в моём сердце.

Номинация "Поэзия"

ЛЫЖИ

 

Мои лыжи скучают по снежной пыли,

По красавицам-соснам и солнцу вдали,

Где сверкающий наст, ослепительный свет.

Но лыжня лишь во снах, наяву её нет…

Подсознанье — последний воюющий дзот,

Там надежда вернуться на снег всё живёт...

 

 

БЛАГОДАРНОСТЬ

 

Я знаю цену пониманья,

Когда уткнусь в Твое плечо.

И слёзы — влага покаянья —

Сквозь ткань проникнут горячо.

Нет, не дождаться мне укора,

Лишь, благодарностью дыша,

Смотрю каким-то влажным взором,

Как распрямляется душа…

 

 

***

 

Как набегает на песок

Игривая волна…

Как этот день от нас далек

В волшебной дымке сна.

Его я вызову, когда,

Судьбой утомлена,

Ныряю в прошлые года.

Спадает пелена

С сокровищ памяти моей,

Там Плёс, Ильмены, Нальчик…

А в роще свищет соловей,

И ждет меня мой мальчик.

 

 

ЛИРИЧЕСКОЕ

 

Завидую тем дорогам,

По которым обычно ты ходишь.

Завидую зеркалам,

Где свое отраженье находишь.

Смешно, но завидую людям,

С кем ты рядом в автобусной давке.

Особо одежде завидую

И галстучной булавке.

……………...............................

А сердце-узник раздобыло пилку

И втихаря подпиливает рёбра

В надежде совершить побег к тебе…

 

 

БОГ ПОСЕЛЯЕТСЯ В СЕРДЦАХ

 

Не в миражах, не в чудесах,

Бог поселяется в сердцах

Лишь тех, кто пригласил войти.

Он жизнь и мир, Он — все пути…

 

Предстану перед Ним в слезах,

И, как роса, исчезнет страх.

Я каждый день хвалю Его,

Царя царей, Творца всего!

 

С молитвою пришёл шалом:

Спокойно сердце, мирен дом.

И с покаянною слезой

На душу снизошёл покой.

 

С улыбкой я стою пред Ним.

Мой мир сердечный Им храним.

Номинация "Публицистика"

Инвалид и работа: попытка самоанализа

Представляла: радостно иду трудиться, а после смены на всех парусах – домой. Реальность оказалась сложнее из-за болезни, которая привела к инвалидности. С двадцати пяти лет имею первую, нерабочую, группу. В условиях домашнего плена иногда удавалось поработать. Перед вами трудовая хроника со своими горестями и радостями, написанная мною в сорок два года.

 

НАЧАЛО ИСПЫТАНИЙ

 

В четырнадцать лет настиг ревматоидный артрит. Пошли больницы, учёба через силу, борьба за возможность двигаться.

В девятнадцать лет (через районное общество инвалидов) один предприниматель поручил мне изготовление лотерейных билетов. Надо было свернуть, скрепить и стопками уложить. Пока работала, повторяла уроки. Мы сотрудничали полгода, потом лотерею прикрыли – предприниматель прогорел.

В двадцать один год впервые трудоустроилась официально, с трудовой книжкой. На своей швейной машинке дома шила рабочие рукавицы. Работа пыльная, однообразная и трудная, приходилось работать в маске. Меня хватило на полгода.

Нашла работу диспетчера по ремонту холодильников. Расспрашивала клиента о дефекте, брала заявку. Мастер был честен, гарантию соблюдал. Во время сессии меня заменяла мама. Но всё хорошее когда-то кончается. У меня сломался искусственный сустав, а у мастера исчез источник дешёвого фреона. И мы разошлись, как в море корабли.

 

СЧАСТЬЕ БЫЛО НЕДОЛГИМ

 

Получая второе по счету образование на юрфаке в университете, я с интересом прослушала курс «Трудовое право» и захотела применить знания. Напросилась вести его основы в медучилище, которое окончила раньше. Я читала лекции в двух корпусах для аудиторий в 60 и 30 человек. На второй же день заметила уважение к себе. На перемене студенты подходили с просьбами проконсультировать по законодательству. Я старалась помочь всем, а если чего-то не знала, то искала ответ к следующему дню... Однажды вечерники проявили милосердие – ради меня пришли заниматься в главный корпус. Туда я ходила на костылях, а зарплату тратила на такси до корпуса вечернего отделения в областной больнице.

Каждый день был не похож на предыдущий теми вызовами, что бросал мне. Приходилось преодолевать разные препятствия и обстоятельства. Когда удавалось лучше, чем вчера, держать внимание студентов, интереснее раскрывать тему, то накатывала такая радость! Усталость отступала, боль я не замечала. Казалось, что нашла себя в качестве преподавателя. Но…

Болезнь наступала. Через год я уже не могла ходить даже с костылями. Слабые руки не позволили стать “полноценной”колясочницей. Но все-таки продолжала учиться, сдавая экстерном. Немного потрудилась для друзей – давала дома уроки по «Теории государства и права», писала контрольные. Платили чем могли, в основном продуктами.

В 2001 сокурсница-риелтор предложила быть диспетчером на домашнем телефоне. Выдержала полгода, поскольку дома и квартиры приходилось словесно приукрашивать, а это противоречило моим принципам.

В 2002 стала принимать биодобавки российской сетевой компании. Через три месяца со мной случилось чудо – перестала пить противовоспалительные препараты из аптеки. Я была в восторге и хотела поделиться с близкими. Стала дистрибьютором. Благодаря своему наставнику, научилась общаться с людьми и рассказывать о продукте. Сама стала наставником для пожилой учительницы-инвалида, включившейся в бизнес. Интересны были семинары и праздники, особенно в Екатеринбурге, куда съезжались успешные коллеги-дистрибьюторы со всей страны. Продавец из меня был слабый, но бонус за товарооборот моей группы стал весомой прибавкой к пенсии. Радовало, что у меня появился большой круг общения.

И опять препятствием в новом деле стала болезнь. Перенесла очередную хирургическую операцию. Восстановление было непростым. К тому же, окончание вуза требовало много сил: защита диплома, госы… Так постепенно остыла к сетевому бизнесу, не бросая своё оздоровление биодобавками.

Последующие пять лет старалась находить выходы из душевного кризиса. Энергии на работу не хватало. Но, слава Богу, удалось сохранить силу духа.

Несколько лет назад стала осваивать новый для меня вид деятельности – журналистику. Занимаюсь дистанционно на сайте «Хomona. ru», сотрудничаю с газетой«Милосердие и здоровье». Мне это нравится и, судя по отзывам друзей и просто читателей, неплохо получается. Несколько раз была отмечена благодарностями и премиями от редакции, даже подарком в честь 25-летия газеты.

Регулярного пополнения бюджета эта работа, конечно, не дает, так как в редакции нет денег на гонорары. Ноя, надо сказать, не бедствую. Получаю пенсию и пособие по уходу за инв. 1 группы, составляющее 1380 руб.

Правда, не перестаю удивляться российским законам, не облегчающим, а затрудняющим жизнь инвалидам. Почему, например, для получения этого пособия нужно найти трудоспособного неработающего человека? Ещё хлеще: пособие снимут, если инвалид будет работать официально! Как будто от этого проблемы со здоровьем и самообслуживанием у него исчезнут…

И где же тогда стимул для того, чтобы искать работу и способы самореализации? За красивыми фразами, которые часто слышишь от чиновников, при ближайшем рассмотрении нет ничего, кроме пустозвонства. В этом, на мой взгляд, причина того, что очень многие люди с инвалидностью, получив хорошее образование и попытавшись реализовать свои знания на практике, очень скоро оставляют эти попытки. Неизвестно, найдешь или потеряешь от своего трудоустройства…

 

И ВСЕ-ТАКИ – «ИЩИТЕ ДА ОБРЯЩЕТЕ»!

 

«Лучшая работа – на которой трудился бы и без зарплаты», - сказал какой-то мудрец. Я старалась извлечь пользу из любого опыта, даже не очень удачного. Любая работа важна для самодисциплины, самооценки, расширения кругозора и круга общения.

Так же, как и учеба. Несмотря на раннюю и тяжелую инвалидность, мне удалось окончить три учебных заведения, где смогла выучиться очень нужным профессиям: медсестры, юриста и психолога. Все это помогает понимать многие причинно-следственные связи, вовремя распознавать опасности...И очень люблю читать!

А что делать инвалиду или престарелому человеку, если по состоянию здоровья он не может ничего?

Инвалидам в жизненной игре положена фора – пенсия. «Кто не работает, тот и не ест!» – не про нас. Мы можем выполнять архиважный внутренний труд. «Всё дышащее да хвалит Создателя!». Нам по силам хвалить и быть миротворцами.

Дышишь? Хвали! Я с тобой!

 

Наталья ПОТАПОВА, инвалид 1 группы

 

От редакции: Мы приглашаем всех наших читателей продолжить разговор на эту актуальную тему и рассказать о собственном опыте трудоустройства, получения востребованных профессий и применения своих знаний на практике, поделиться эффективными способами поиска работы, в том числе с использованием государственных программ, которые призваны способствовать решению проблемы трудоустройства инвалидов. Пишите по адресу: miz-ural@mail.ru

Дорогие друзья!

Если вы хотите поддержать участников конкурса, то для этого имеется прекрасная возможность.

Поделитесь своими впечатлениями в соцсетях. Для этого предусмотрены специальные кнопки.

Кроме того, на каждой странице есть форма: «Комментарии»

Пишите свои соображения по поводу прочитанного, оцените конкурсную работу, ваше мнение важно для наших авторов. В конце концов, пожелайте авторам удачи. 

А наши конкурсанты могут больше сообщить о себе, вступить в диалог с читателями.

Откроем секрет, члены жюри непременно будут обращать внимание на ваши комментарии.

Comments: 1
  • #1

    Галина Шубникова (Monday, 28 October 2019 14:52)

    Я желаю Наталье творческих побед и дальше лететь птицей в своем творчестве! Рассказы, очерки, стихи- все, что пишет Наташа, легко читается , но с глубоким смыслом. Пусть и дальше горит твоя свеча и поддерживает своим огоньком всех, кто устал на своем пути.