Инна Молчанова

Молчанова Инна Николаевна,

57 лет,

Иркутская обл., Иркутский р-н, дер. Каштак,

Член Союза литераторов РФ, член Российского Союза писателей, член Союза журналистов России, автор журнала «45 параллель» 

Родилась в г. Фрунзе. Детство и юность прошли на Украине. Окончила культпросвет школу в г. Калуге по специальности «режиссер, актер драматического коллектива». Окончила Иркутский государственный университет, факультет журналистики. Работала литсотрудником районной газеты «Ленские вести» (БАМ, г. Усть-Кут), старшим редактором муниципальной телевизионной студии «Диалог» (г. Усть-Кут), главным редактором областных г-т «Наш консультант» (юридическая) и «Дважды Два» (детская) в г. Иркутске.

В 2002 году, в связи с операциями на позвоночнике, стала инвалидом 2-й гр. (общ., нерабочая, бессрочная) и занялась литературной деятельностью в сети Интернет. Работала редактором поэтического портала «Точка Зрения». Является постоянным автором порталов "Стихи.ру» и «Проза. ру» 

Неоднократный номинант Международной премии «Филантроп». Номинирована на премию Стихи.ру  "Народный поэт" в декабре 2013 г. Номинирована на премию "Писатель года" в апреле 2015 г.

ПОЭЗИЯ

ОБРАТНАЯ СТОРОНА ДОЖДЯ (сборник)

 

1.Фрунзенское детство

 

Лето во мне – как требухи навар.

Вену проткни – хлынет клубничный сок.

Память встряхну – грусть улетит в провал.

Там, среди гор, голос не одинок.

 

Там, окружив, эхо с тобой всегда.

Мысли – стрелой: к белым вершинам путь.

В этот арык, словно по проводам

вести несут жизни простую суть.

 

Можно поймать ветреный лист удой,

чтоб загадать: любят тебя, аль нет.

Стать водомеркой, способ найдя простой

тихо сбежать от полустанков лет.

 

Лета – арык. Вон, несмотря на зной,

ослик Иа тянет смешной возок.

Морхлый, как гриб, сзади идет седой

грустный старьевщик. Сменим на петушок

 

старые лапти, рваной кошмы клочок,

грязный зипун, битый большой бутыль.

Что бы еще? Чтобы нам сдать еще… –

махом в кладовку… Ослика след простыл.

 

А, не беда! – Палочка, петушок.

В альчик* айда! Целься в костлявый мир.

Город жары. В венах – клубничный сок.

И сандалеты в месяц сойдут до дыр…

 

*Альчики (асычки) — надкопытные кости, используемые для игр и гадания.

 

 

2.Бабусин сундучок

 

Не вспоминай, не говори о том –

о времени далеком и забытом:

как собирали яблоки в подол

и как купала бабушка в корыте.

 

Как падал на железную кровать,

поставленную дедушкой «на воздух»,

«налив»… И как ходили воровать

черешню, закрывающую звезды.

 

Как лезли на шелковицу гурьбой,

запихивая ягоды ладошкой,

и как плескался Днепр голубой…

И как хлебали с братьями окрошку.

 

Как рвали шпанку в бабушкин бидон,

булавкой выковыривали кости,

и соком от вареников потом

марались мы и бабушкины гости.

 

Как колорада – мерзкого жука –

бросали в керосиновую банку…

Как бабушкина гладила рука

по голове… А дед катал на санках…

 

О, детство! Под каштанами тропа,

ковер-летун и самобранка-скатерть...

Ты вспоминай, а я пойду пока –

в бабусину подушечку поплакать…

 

 

3.Из голубятни маленькой души

 

Опять сигналю… Выпускаю мысли

из голубятни маленькой души.

Она вздыхает... о какой-то выси,

и хочет жить – без боли и без лжи.

 

Она – наивна. В белом-белом платье

выходит в дождь и не боится луж.

Она невинна – искренний мечтатель.

И верит в то, что ей по силам гуж.

 

Она – отдельно. Ей не нужно тела,

не нужно сна, питания и средств.

Она парит над пропастями смело

и не клюет на удочки и лесть.

 

Она – не я. Ей не страшны уходы,

неведом день, когда в последний раз

возьму дыханье, чтобы вспомнить роды

и первый миг свой, и последний час.

 

Она готова наблюдать с восторгом,

как будут прятать эту скорлупу

в простой и чинный… И пойдут за гробом,

и будут долго плакать в пустоту…

 

Опять сигналю – мне б дождаться мая.

Там, в клине вечном, есть и мой журавль.

И я мечтаю стать частичкой стаи

и прилетать… вот так же… в тихий май…

 

 

4.А я пишу тебе не о погоде

 

С холодной елки истекает пламя

пустой и беспредметной мишуры,

и я опять пишу в расстройстве маме,

что выбываю из большой игры.

 

Большой игры на половинках ночи,

по струнам, истекающим от звезд…

О том, что я несчастна очень-очень,

о том, что не случилось, не сбылось.

 

Пишу тебе, родная, на исходе

последних сил, а, может быть, и дней…

Пишу не о плохой у нас погоде,

а о любви потерянной своей.

 

Ты долго-долго мне не отвечаешь,

и знаю, почему, но не приму

привета от твоих байкальских чаек,

стремящихся нарушить тишину,

 

которая навеки поселилась

в том месте, где читаются стихи…

Ты долго-долго, мама, мне не снилась,

наверное, – за все мои грехи…

 

А нынче, накануне новогодья,

меня опять терзала боль обид…

Пишу не о плохой тебе погоде,

а о душе, которая болит.

 

Я знаю, там, где ты, не дуют ветры,

и вьюги не разносят голоса,

но мне идти к тебе до края света

пока еще и рано, и нельзя.

 

Ведь говорила ты мне до могилы

о тайне, что природой нам дана,

как женщинам… И тратить свои силы

не нужно на ненужные дела.

 

Терпение…, как пение – работа

над миром, над судьбой и над собой…

…И, вот, пишу тебе не о погоде,

а о любви, подаренной тобой…

 

 

5.Пал туман

 

Пал туман, взбеленивши утро.

Придавил – тяжело дышать.

Косяки зажиревших уток

на ближайшую сели гать.

 

На облеты журавль не вышел:

поля зрения – ни черта!

И завился дымок над крышей,

и запутался в проводах.

 

А над хутором – тишь да глади,

у дворов – груды свежих дров,

и пекутся в домах оладьи,

будто в август сошел Покров!

 

Разгоняя в галоп лошадку,

поспешает на гон пастух.

Все у нас и с умом, и гладко,

все приятно на зуб и слух!

 

Натащили с бугра малины,

голубичный пирог готов,

и от рыжиков ломит спины –

ох, и рясно у нас грибов!

 

Журавли разминают крылья:

учат строиться в строгий клин.

Осень будет, наверно, длинной,

и длиннее зима в аршин.

 

Пал туман. И лежит, не тает,

заслонив собой хуторок.

И мне мнится, что я – святая,

а на землю спустился Бог…

 

 

6.Светлая память прожитой боли

 

Светлая память прожитой боли –

утро остыло.

Серая птичка вышла на волю –

небо как мыло.

Липкая осень лист приложила

к окнам немытым.

Все это было, все это было –

все отгорит, и…

 

взмахом последним клин завершает

поздняя горечь.

Что-то мешает, очень мешает

с осенью спорить.

Где-то за лесом, тающим лесом,

солнце упало.

Ночь не приходит, боль не проходит.

Дня слишком мало.

 

У перехода через мученья –

камень мне в спину.

Лодку не бросишь – быстрым теченьем

сгонит в стремнину.

Но обернуться сил не хватает,

берег, знать, топкий.

Брода не видно, а камышами –

ложная тропка…

 

Выберусь к круче, жесткие травы

руки подставят.

Буду взбираться, больно и ранясь,

осыпью – память.

Светлая память прожитой боли –

холод излечит:

над головою, над головою –

лекарь мой, вечер… 

 

 

7.Золотое небо

 

Золотое небо! Золотое...

Словно жар из бабушкиной печки!

Я в закат ныряю с головою

и холодный пью сегодня вечер…

 

В белый город на ноябрьский праздник

послетались звоны колоколен…

Каждый раз зима приходит разной,

но ее встречают хлебом-солью

эти неизбывные закаты,

эти дымом пахнущие тучи…

А печурки, продырявив скаты

старых крыш, трубят, сжигая сучья.

 

И мальцы на пробу гонят сани

по еще не высохшей грунтовке,

и парЯт растопленные бани

дачной оголенной окантовки

города… сибирского, родного,

за Уралом сгинувшего где-то,

средь тайги кующего подковы

рослым скакунам байкальских ветров…

 

 

8.Иркутску

 

Деревянные улицы старого города…

Я привычен уже к колдовским мостовым.

И теперь забываю, как стЕпенно-гордо

вы когда-то казались всем миром моим.

 

Думал я, проходя под окошками теми,

что на свете величественней не найти

городов, где такие же были бы теремы,

городов, где такими же были бы мы!..

 

Под резными под теми лилась кружевами

задушевная песня моих стариков…

Я теперь далеко – за москвами, москвами.

Вы теперь далеко от меня, далеко.

 

Только чудится мне, когда пригород старый

промелькнет меж перронов, полей и холмов,

что дома деревянные… корни пускают

и живут своей жизнью средь каменных снов…

 

 

9. Нелюбовь

 

Звезды, как мыши сгрудились у желтого сыра.

Пахнет фиалка, встречая задумчиво ночь.

Мне очень больно, а мягкой подушке так сыро –

только обеим сегодня ничем не помочь…

 

Я вырываюсь из слез, как всплывают из пены

аквалангисты, накрытые третьей волной…

Не отпущу! Выходи из меня постепенно:

каждою буквой, как каждою в такте восьмой.

 

Шепот по стенам стекает, как лунные пряди

по гобеленам, где так пасторально темно

в изнеможенье раскинувшей створки наяде,

на исполина ночного глядящей в окно.

 

Мыши... И дыры, и черные дыры по сыру.

Ночь волшебства рассекает фиалковый дух…

Мне очень больно, а бедной подушке так сыро,

где на постели – один вместо жаждущих двух…

 

 

10.Время пришло

 

Время пришло. Проскрипело по снегу,

долго топталось, снимало онучи.

– Что же… прошло чуть поболе полвека,

чем удивишь?

 

Я ответила: «Внучкой!».

 

Все остальное (я знаю!) – не важно:

цепи дорог, кандалы просветлений…

Мелочи горсть, чемоданы бумажек –

якобы, деньги… Считать только лень их.

 

Все остальное – пустые растраты:

капли удач в валерьянках событий,

роскошь дворцов, обращенных в палаты,

лица друзей... и врагов недобитых...".

 

Кладбищ родных – несочтимо по весям.

Ящик почтовый торчит рудиментом.

Песни душевные слопала плесень.

Но не об этом сейчас… Не об этом…

 

Главное – внучка… Я даже не знала,

как в переплавку отправятся годы.

В этой малютке явилась мне... мама!

Прошлого нет! Начинаются роды:

 

в зеркале больше не встречу обиду –

только улыбка, ведь, маленькой страшно.

Боль и болезнь, да еще инвалидность? –

Это – вчерашнее! И – во вчерашней!

 

В сталь одеваю осанку и волю.

Все. Ни секунды на блажь и усталость.

Время пришло! Я довольна собою.

Мне теперь есть, чем встречать свою старость!

ПРОЗА

Между небом и землей

Вот она – граница двух царств. Здесь – обитель обиженных богами. Там, за забором – дачи очень зажиточных горожан, надо полагать, богами обласканных… пока. Разница между ними? А никакой, за исключением лишь того, что одним – уже ничего не надо, кроме себя, своего замкнутого в круг обреченности «я», другим – еще ничего не надо, кроме того же «Я», но уже с большой буквы.

 

Эти дачи, как и психлечебница, – в границе города. Город – это тоже круг, в который заключено большое распухшее «Я», называемое Обществом. Общество – это братство, в котором всегда есть двое, для которых третий – обязательно дурак. Кто из них счастливей? В русских сказках – всегда третий. Он самый беззаботный, самый добрый, самый красивый, самый искренний, самый талантливый и самый справедливый. И всегда… – самый обманутый… Но, в итоге, все-таки именно он, этот ваня-дурак, становится желанным, любимым, уважаемым, а иногда даже еще и богатым...

 

Однако жизнь – не сказка, а долгий, монотонный рассказ, в котором, как правило, нет ни начала, ни конца, ни морали, ни вывода, ни истории, ни мечты. Бесконечно долгая и бесконечно повторяющаяся от сюжета к сюжету мыльная опера, где герои всегда одни и те же, а исполнители, уходя с подмостков, сменяют друг друга, не нарушая целостности сюжета.

 

Из окон лечебницы видно мало – мешает двойной забор. Один принадлежит психам, второй выгнали под самое «нехочу», загородившись от белого света, соседей по даче и себя самих счастливые обладатели земельных участков и подрастающего поколения. По вечерам юные граждане обоих «королевств», презрев границы и ущербную мораль, общаются друг с другом на свидальных межлестничных площадках стационара. И, надо сказать, неплохо общаются, потому что молоды, красивы, веселы и обоюдопривлекательны. А что до болезни… Так ведь отделения здесь четко разделены по признакам «не»- и «в»-меняемости. Первые изолированы как высоковольтные провода, там содержатся преступники, совершившие свои черные дела по неведомым «наущениям» и «зовам», а «Пограничное» со свободным, санаторным уклоном – для тех, кто не похож или стал непохожим на обыкновенного горожанина в результате какой-нибудь фантастической встречи с неопознанным.

 

Что же до вышеупомянутой общепринятой «обыкновенности», то мир, как известно, в совокупности своей настолько нетрезв, что ни одна граница, возведенная людьми, не может отделить белого от черного, а волю от свободы... Ибо то, что для одних – день, для других всегда может казаться ночью… и наоборот.

Многим дачным парням даже больше нравятся девушки «из», чем приторноманерные одноклассницы, кичащиеся папиными связями и модными шмотками. Мальчишкам ведь всегда все равно, во что одета другая половина. Тем более – мужчине. Который видит «сквозь», а чаще всего, вообще ничего не видит, кроме тонкого эфирного облачка, наличие которого так оспаривает традиционная медицина и так отстаивает традиционная церковь. И никто так и не знает, существует ли вообще в природе вещей эта самая душа?! Зато сколько желающих было и есть во все времена ее излечить!

 

А девочки… Они будто сошли с куперовских страничек, где индейцы обожествляли Слабый Ум. Они настолько непосредственны и чисты, словно сами небеса дали им этот душевный недуг в качестве хоть и хрупкой, но все же защиты от внешнего зла. Да и суть болезни-то порой: открытость, ранимость, обидчивость… Травмы, практически не совместимые с современной жизнью…

Но… если бы все женщины мира могли быть именно такими!.. Тогда на белом свете каждый мужчина стремился бы стать настоящим…

Дорогие друзья!

Если вы хотите поддержать участников конкурса, то для этого имеется прекрасная возможность.

Поделитесь своими впечатлениями в соцсетях. Для этого предусмотрены специальные кнопки.

В Комментариях пишите свои соображения по поводу прочитанного, оцените конкурсную работу,

ваше мнение важно для наших авторов. В конце концов, пожелайте авторам удачи. 

А наши конкурсанты могут больше сообщить о себе, вступить в диалог с читателями.

Откроем секрет, члены жюри непременно будут обращать внимание на ваши комментарии.

Comments: 0