Игорь Краснов

Краснов Игорь Николаевич

 59 лет

Свердловская обл.,  г. Екатеринбург

Журналист, писатель, публицист-правозащитник, образование высшее (заочное отделение факультета журналистики Уральского государственного университета им. А.М. Горького).

20 лет проработал внештатным корреспондентом по соц. вопросам.

Вся жизнь прошла в казённых стенах, поэтому значительное место в творчестве преобладает тема стариков, одиночества, преодоления себя и обстоятельств, возможности оставаться человеком и быть полезным другим…

Почему участвую в конкуре – отвечу коротко и своими стихотворными строчками: 

                 Душа источена болезнью,

И нервы наперекосяк.

Но я, конечно, не последний,

Кто в жизни мучается так.

 

Порою кажется, что ноша

Такая мне не по плечу.

И всё ж живу, терплю…

Похоже, я творчеством себя лечу.

Номинация "Поэзия"

Музыка души 

 

Поэзия – не словарь,

 а боль и восторг души (Е.П.)

 

* * *

 

Нет, я не поэт – говорю вам прямо,

Но уставшая душа жаждет писать.

Рождаются строки, как будто гаммы, –

Музыкой жизни начинают звучать…

 

 

* * *

 

Как безрадостно, как тревожно

Мне становится день ото дня.

Невозможно жить, невозможно,

Чаша мук испита до дна.

 

Вспоминается всё, что было,

Что желалось – и не сбылось.

Оттого и в груди заныло,

Будто сердце оторвалось.

 

Не могу эту боль утешить,

Не питаю и к жизни злость.

Вот коней, чую, надо спешить,

На земле я всего лишь гость.

 

 

* * *

 

Ночь и снег. И вой метели,

Будто в сказке наяву.

Ты не ты... Тень старой ели –

След прощальных рандеву.

 

А внутри тоска сплошная...

Нет покоя, я один.

Без тебя судьба иная,

Я с собою не един.

 

 

* * *

 

Пугает меня забвенье,

Но как изменить судьбу?!

Ведь жизнь единым мгновеньем

Падает в темноту.

 

И кажется, всё впустую,

Ни радости, ни любви.

И на сердце зачастую

Желанье одно… уйти.

 

 

* * *

 

В окошко моё заглянула Зима,

Рисуя узор серебристый.

Как будто спросила меня она:

– Друг мой, о чём грустишь ты?

 

Я с ней поделился, что радости нет,

Душа моя ноет горько...

И холодом вдруг потянуло в ответ:

– Да разве один ты только!

 

Всем нынче живётся не так легко,

И этому есть причина.

На прочность людей проверяет Бог…

А ты ведь сильный мужчина!

 

Мне тоже морозить, увы, нелегко,

И краски на солнце тают.

Рассыпала ночью своё серебро,

А утром оно исчезает...

 

Я тоже исчезну. А ты, друг, живи,

Да поможет тебе Всевышний!

Пока душа ноет – с ней и твори,

И не говори, что на свете ты лишний!

 

 

* * *

 

Душа источена болезнью,

И нервы наперекосяк.

Но я, конечно, не последний,

Кто в жизни мучается так.

 

Порою кажется, что ноша

Такая мне не по плечу.

И всё ж живу, терплю…

Похоже, я творчеством себя лечу.

 

 

* * *

 

Мы так далеки друг от друга,

И расстоянья наш удел.

Но всё же вырвемся из круга

Сует, тревог и массы дел.

 

Мы будем вместе – ты да я,

И не расстанемся вовек.

Назло всем бедам скажем: «Да»,

Мой милый, добрый Человек.

 

 

* * *

 

Что мне хандра, или печаль –

Это всё уже так не ново.

Я смотрю уверенно вдаль –

И рождается жизни Слово.

 

Это Слово зовёт меня

К вершине любви, к познаниям –

И песнь весны, капелью звеня,

Приносит конец страданиям.

 

 

* * *

 

Как только я увидел свет,

Сказали мне, что жизни нет.

Ты не жилец, лучше умри,

Не пачкай нам календари…

 

О нет, друзья, я не умру!

Я буду жить назло всему.

Назло судьбе любить, мечтать,

Свои стихи про жизнь слагать.

 

И будет мне добро дано

На свет, струящийся в окно.

О нет, друзья, не всё равно,

Хоть жизнь – отрава и «кино».

 

Мне Богом эта жизнь дана.

И эта жизнь она одна

Здесь, на земле, где счастья нет,

Но воля, но вот этот свет…

 

И переданный мне привет!

 

Я жизнь свою испью до дна,

Ведь на земле она одна.

Вы гляньте, за окном Весна!

Нет, жизнь, друзья, не зря дана.

Номинация "Проза"

Реквием

Умереть не страшно,

страшно умирать…

 

Его привезли в казённый дом – мрачное, серое трёхэтажное здание.

Пока несли по коридору, всё мелькало перед его глазами, как в каком-то нехорошем, жутком фильме. Давно небелёный потолок, облупившиеся стены, дверные проёмы, лампочки без люстр… И лица, лица. Разные: худые, толстые, нормальные. В основном женские: как старческие – тех, кто тут жил… так и в годах, и молодые – по видимости, сотрудники…

Ещё этот печально-заунывный одиночный колокольный звон. Будто кого-то хоронили или поминали…

Когда заносили в комнату, женский голос велел:

– Вот. Пока кладите на эту койку, а там посмотрим, куда определить на постоянное место, в какой блок…

С носилок перекочевал на постель, от которой исходил тошнотворный запах – смесь клеёнки и хлорки с мочой.

Он остался один.

Комната узкая, длинная, полутёмная, похожая на келью. Стены местами с облупившейся сине-жёлтой краской и кровавыми пятнами от убитых клопов. Две койки с пошарканными деревянными спинками, небольшой железный стол, две полуразвалившиеся тумбочки. На полу линолеум в дырах…

Дверь открылась, и к соседней койке прошаркал лысый, довольно жилистый и крепкий дед, с широкими скулами и острым, неприятным взглядом. Сел, начал рыться в своей тумбочке.

Сосед почему-то сразу не понравился. Вон как глядит! Да ещё, наверное, за словом в карман не полезет, в ответ так сказанёт, что мало не покажется – разом отпадёт всякое желание за чем-то обратиться. Что у них может быть общего? О чём разговаривать? И вообще. Как наладить контакт? Ведь ему без помощи никак не обойтись…

Может, это всего лишь первое, ошибочное впечатление?

– Тут, вообще-то, как? Можно жить? – решился он.

– Кому как! – отрезал сосед. – По мне, кормили бы…

– А тут кто раньше лежал? Такая вонища…

– Был один. Поначалу, вроде, ничё, но после гангрена пошла… Ага. Ну, так за раз в больницу угодил! И чё думаешь? Мужик этот возьми… да и откажись от операции! Типа тово… мол, куды, если ещё и вторую культю оттяпают выше колена – вообще хана, пропадёт. А до того, представляешь, мужик… два инфаркта перенёс. Ну, ясно дело, как только привезли с больницы-то – и враз на первый этаж, в «Милосердие»…

– А что за блок?

– В основном лежаки там, – поморщившись, сосед махнул рукой, – кто уж совсем не встаёт и кому хана, вот-вот на тот свет… Блок смертников, короче! Заходил вчера…

– К кому?

– Так к мужику этому! Сразу и не признал. Исхудал шибко, ничё почти не ест – желудок-то, видать, уж тово… не берёт. Страхота смотреть. Сам уж тово… понимает, чё жить-то осталось… как муха насрала…

– Понятно, – ему стало ещё хуже, даже сердце защемило.

– Хрень собачья! Санитарки там хоть и круглые сутки, а только фиг кого ночами докричишься, чтоб, к примеру, подняли кого с пола, перевернули… аль сухую пелёнку подстелили, – сосед резко задвинул ящик. – Курить-то есть?

– Нет!

Говорить больше не хотелось. Тут он впервые пожалел, что не курит совсем. Ведь это бы точно дало шанс не только наладить контакт с соседом, но и как-то задобрить того, чтобы не отказывал в помощи. А так что? На что рассчитывать – на русское «авось»? Так это не дело – понятно. Нужно что-то реальное, конкретное – тогда и проблем будет меньше. Но что бы такое придумать? Что? Пока в голову ничего не приходило…

– Тута без курева никак, хреново, – сосед почесал грязными ногтями небритую щеку. – Может, всё же того…

– Сказал! Не курю!

– Ладно, шабаш! Пойду в мусорке пошаманю...

Неужели здесь больше нечем заняться?

Он подавлен. Такое чувство, будто не клопа, а его самого взяли да размазали по стенке. Да ещё не просто, а «от души», с каким-то звериным упорством…

Что делать? Что?

Держась за угол тумбочки, он чуть приподнялся и посмотрел в окно.

Погода испаршивилась вконец, осень брала своё, будто мстя Бабьему лету за что-то упущенное. Небо затянуло серой мглой – так, что напрочь убивало всякую надежду, что солнце вновь может показаться… пусть хоть на пару минут, в последний раз. Каркая, пролетела ворона, потом – другая, третья. Рябина стояла почти нагая, но ветер не унимался, продолжал порывисто над ней измываться, безжалостно срывая последнюю листву…

Одиночный колокол продолжал всё звонить и звонить.

По ком поминальный звон?

Стало как-то зябко внутри. Под стать погоде и мысли. Оно понятно. Мало

того, что на всю оставшуюся жизнь он прикован к койке, так ещё основательно оторван от мира. Ни машин, ни троллейбусов, ни пешеходов, ни детского разноголосья. А Интернет, наверное, вообще… из области фантастики! Значит, богадельня где-то за городом, в глуши…

Он откинулся на подушку.

Трудно смириться, как и гнать от себя мысли, что жизнь заканчивается, и на всём хорошем, светлом, радостном можно поставить самый жирный крест. Ибо назад больше хода нет. Ничего не вернуть, не исправить. Это крах всему. Начало обратного отсчёта. Начало конца…  Он больше не живёт, а просто доживает свои дни. Совершенно один. И от этого ещё горше становится на душе.

«Вот как Господь покарал, – со слезами проносится в голове. – И надо отдать Ему должное, приговор суровый, ни на какую милость не приходится рассчитывать...»

Как тошно на душе!

Сейчас бы кресло-каталку, чтобы можно было рвануть в коридор…

Хотя, если так уж порассуждать, что от того изменится? В целом –

по-настоящему и разумно – не с кем пообщаться. Коридоры – замкнутое пространство, каждый блок отделён от мира дверью на тугой пружине… несколько метров в длину, скудный свет от лампочек – и всё. Некуда вырваться…

Из курилки вернулся сосед.

Ого! Похоже, слегка под хмельком. Да это же шанс! А то мочевой скоро не выдержит, лопнет… Нужно, чтобы кто-то подал утку. Вот… и как раз!

Нет. Стоп! Дед чем-то возмущён, что даже чуть не громыхнулся мимо постели, успев зацепиться за тумбочку…

– Чё за хрень собачья жизнь! – сосед смачно выругался.

– Случилось что?

– Да дед вон из нашего блока, вернувшись из магазина, на первом этаже у лифта на пол кувырк… да и отдал Богу душу! Больше часа с лишним ни одна собака не подошла… Типа, ментов ждали. Тьфу ты, хрень собачья! Счас это уж полиция кругом...

Какая смерть! Не болел человек, ещё вовсю ходил, чего-то желал… а тут бац – и конец. Без мучений, не в смертном блоке. Да о такой смерти можно только мечтать!

Всё… SOS! Невтерпёж. Плевать на приличия!

И слова сами вырвались:

– Подай, пожалуйста, утку, не могу боле…

Соседа будто подменили вдруг. Изменился лицом. Глаза повылезли из орбит, пошли багровые пятна, губы задёргались. Потом будто с цепи сорвался:

– Да в рот, да хрень собачья… Я те чё, в няньки чё ли нанимался…

И посыпались градом упрёки, оскорбления. А под конец старик выдал:

–  Ты сука! Тварь! Да твоё место у смертников – самый раз! Вот и пущай

тащут туда сдыхать!

Это было что-то вроде шока. Не моргая, широко открытыми глазами он смотрел на соседа и не мог ни пошевелить рукой, ни вымолвить слова. За всю жизнь ещё ни разу никто такого не говорил ему, а тут какая-то пьянь животная, которая к тому же – явно! – не дружит с башкой…

До горьких слёз стало обидно.

Мог бы! Встал бы на ноги, да как бы врезал по губам, чтобы тот заткнулся и больше никогда не мог вымолвить этаких слов…

Какая пытка. Господи! Куда попал? Это же ад, ад… самый настоящий. За что такие муки?

Да хоть бы руки нормально слушались! А то ведь бревно бревном лежат…

Нет, не вынести ему. Скорее бы сдохнуть! Очертело всё… по самые уши, по самое «не хочу». Успокоился бы навсегда. Сам бы не мучился… и других бы не мучил!

Прибежала медсестра с уколом. Сосед не стал упираться, тут же сам стянул резинку больничных кальсон и подставил голый зад. После укола сразу обмяк, повалился на койку и заснул.

Медсестра повернулась.

– Что у вас тут?

– Да сам не знаю, – пожимая плечами, растерянно проговорил он. – Просто попросил помочь в туалет сходить, утку подать…

– Ладно, сейчас пошлю кого-нибудь – помогут!

– А этот всегда такой?

– Да нет, конечно, так-то он смирный… Подход к нему иметь надо.

– Мол, не в лоб, а издалека, дозами…

– Да-да! Вроде того…

– Так вас не боится!

– Не сразу. Первое время трудно было, приходилось с санитарами уколы ставить, а после уж и сам привык...

– Спасибо, будем знать.

– Подожди, сейчас, – и медсестра ушла.

Пришёл санитар. Помог.

Мочевому пузырю стало легче, а душе – нисколько…

На обеде довелось испробовать новое блюдо – салат из пропущенных через мясорубку помидор с кожицей свежих огурцов – оно, похоже, здесь считается одним из фирменных…

Неожиданно затих колокольный звон.

Слава богу! Хоть на душе будет не так тошно…

Незаметно подкрался вечер.

Ещё один день проходит. Кошмар. Как это хватило сил, здоровья всё вынести… Врагу не пожелаешь. Но вот… он есть. Не сгинул, не умер. А продолжает жить… и мучиться.

Сосед очнулся к ужину. Натянув на голый зад кальсоны, сел на постели и какое-то время оглядывался по сторонам, не мог сообразить, что с ним было.

Но потом кое-как поднялся и зашаркал в курилку…

И так, наверное, каждый день?

В девять сосед был уже на койке. Потому о том, чтобы включить свет и  хотя бы  послушать на ночь новости или какую-нибудь музыкальную программу по настенному радиоприёмнику, и речи не могло быть никакой.

Он спал тревожно, просыпаясь то и дело в холодном поту. Не потому только, что с соседней койки на все лады раздавалась храповая трель. Расслабиться и хоть как-то заснуть не давали кошмары, они были навязчивыми, особенно один – будто его заживо поедают черви…

Легче немного стало лишь под утро. Можно было перевести дух. Боже, как время быстро летит! Так и оглянуться не успеешь, как совсем ослабеешь и действительно окажешься в блоке смерти – и неизвестно, сколько ещё времени придётся гнить в пролежнях – а они-то точно тогда появятся! – орать от боли и не смыкать глаз… Страшно думать о таком конце, но он будет – уже нет никаких сомнений. У него не было будущего.

Господи, не дай умереть такой смертью!

В этом году Бабье лето выдалось ранним, коротким… и нерадостным. С утра за окном стоял сплошной густой туман, и почти ничего не видно. Но к обеду, наверное, всё развеется... Только вот пасмурность никуда не денется. И снова не удастся погулять...

Сколько он уже не гуляет? Страшно подумать…

Снова послышалась печально-заунывная песнь колокола.

Боже!

Принесли завтрак. Аппетита совсем не было, и он отказался, мотнув головой и негромко выдавив из себя:

– Не надо, не хочу…

– Куды?! – громогласно произнёс сосед повернувшейся кормилице, которая уже собиралась унести поднос с завтраком обратно. – Давай сюды – умну за него, чё добру-то пропадать…

Поставив на стол перед соседом вторую тарелку с геркулесовой кашей и кружку с кофейной жижей, кормилица ушла. Он глядел, с какой жадностью сосед уминает его завтрак, и пытался разобраться в том, что ждёт дальше, какое у него будущее.

Всё, конечно, представлялось не в радужных красках. Никаких перспектив! Только продолжающее дряхлеть здоровье, новые оскорбления, унижения и возможность сойти с ума…

Мысли снова вернулись в прошлое.

Вот где была Жизнь! И какая жизнь! Порой трудно было сдержаться от бурного восторга, дух захватывало, голова шла кругом… Боже! Ещё каких-то чуть больше четырёх лет назад это было…

Сегодня прошлое воспринималось как калейдоскоп событий и почему-то только в солнечных бликах, хоть порой и всякое бывало. Школа, колледж, первое свидание, первый поцелуй, тусовки, выезды на природу, шашлыки, ночной костёр… Такое никогда не забывается.

А как он играл и пел под гитару! Едва только начинал – все местные кра-

савицы были его…

Будто сон какой-то, которому, как тогда казалось, не будет конца. Переполняло чувство наисчастливейшего человека на свете. Он любил жизнь. Любил своего лучшего друга, свою девушку. Его любили…

Какое это было счастье!

Месяц оставался до армии.

Хотелось напоследок побывать на могиле друга. Тогда тоже была осень. Моросило. Он ехал на спортбайке «Honda». Дорога мокрая, скользкая. Вдруг за «Газелью» автобус с людьми шарахается на его встречную полосу, руль резко вправо – мотоцикл закрутило, подбросило несколько раз и камнем швырнуло к плачущим красавицам-берёзам…

Месяц в коме.

И разлетелись последние обрывки сна.

Теперь он здесь – на самом дне жизни. И деваться некуда, надо было замкнуться, унять в себе всё человеческое и смириться, постоянно молча сносить оскорбления и ждать, ждать скорого конца… Слёзы против воли навернулись. Он отвернулся. Больно, обидно. Ничего не вернуть, всё самое хорошее, светлое, радостное, счастливое и желанное навсегда осталось там, в прошлом. Чудес не стоит ждать, их просто не бывает. Жизнь – не книжный роман, где можно отдельные главы заново переписать!

Кто он теперь? Никто. Или нет… живой труп. Отработанный материал…

– Что, вкусно? Наелся? – а про себя подумал: «Может, хоть сейчас перестанет огрызаться и поможет…»

– Ага, – ухмыляясь, ответил сосед и смачно рыгнул.

– Поссать дашь?

– Ладно, давай! Откидывай одеяло – счас утку подам…

О, процесс, кажись, пошёл!

Самая наихудшая беда на свете – когда ты немощен и зависишь от кого-то, от его настроения. Это настоящая пытка, пытка на всю жизнь.

Скорее бы уж всё закончилось!

К вечеру колокольный звон снова затих.

А ночью вдруг резко прихватило. Сильные боли в области ниже солнечного сплетения, отчего трудно было дышать. Приступ – как волна: то накатывает, то отпускает. Боль уходит, и дышать становится легче… Что это? Может, поджелудочная железа зашалила?

Опять боль. На этот раз куда сильнее… даже чуть не закричал.

Но сдержался. Похоже, всё очень серьёзно и боль не собирается до конца успокаиваться. Надо было решать. Разбудить соседа, чтобы тот сбегал за дежурной медсестрой? Или ещё подождать какое-то время, стерпеть как-нибудь? Может, всё пройдёт…

О чём вообще?! Какой сосед, какая медсестра? Умереть же собирался! Это же шанс… да ещё какой! Потому как не придётся ничего придумывать, всё само образовывается, надо только крепко сжать зубы и чуть-чуть потерпеть… – и тогда уж точно будет свободен, душа вырвется из немощной оболочки, называемой телом, и, наконец, обретёт желанный вечный покой…

Но нет! Пока ещё не готов в таких муках принять смерть. Боль нестерпимая и выворачивающая всё наизнанку, разуму уже ничто не подчинялось. Из груди вырвался крик. Сосед проснулся не тотчас. Когда вскочил и включил свет, не смог сразу прийти в себя и сообразить, что происходит. Затем, одурело вытаращив на него мутные глаза, взревел, брызжа пеной:

– Какую хрень хайлаешь?! У тебя чё, краны повыбивало?!

– Медсестру позови, – ели слышно вырвалось из груди.

– Да на хрен ты ей сдался! Тебя тута сдыхать привезли! Всех привезли…

В ответ молчание, только веки прикрылись. И соседу не оставалось ничего другого, как прямо в кальсонах отправиться за дежурной медсестрой.

Та прибежала тут же. Спросила спросонья:

– Что случилось? Где боли?

К груди метнулась рука, говорить уже не было сил.

– Задыхаешься, больно дышать?

Он шумно глотнул и моргнул. Медсестра убежала. Когда вернулась, в руках был шприц.

– Ничего не говори. Сейчас поставлю спазмолитик – и тебе сразу станет лучше. Но завтра надо обязательно врачу показаться… Ты понял?

Медсестра ушла. Сосед выключил свет и бухнулся на свою кровать. Почти в ту же минуту раздался храп.

Улучшение действительно наступило: боль отпустила, и дышать стало легче. Минута-другая… – и он уже спал. Кошмары больше не преследовали.

Рано утром, едва проснувшись, почувствовал, как на сердце нахлынула скорбь…

Сегодня печальная годовщина – три года, как нет лучшего друга.

И опять заунывная песнь колокола.

Страшно осознавать – смерть самого близкого тебе человека. Невозможно принять, смириться с утратой. Ведь столько всего было связано. Какие отношения, какое общение, понимание! Это уже была частичка тебя самого. К тому же существенная… Ты не мыслишь своё существование без этого человека, с ним и только с ним связаны многие помыслы, самые хорошие, светлые воспоминания. Потому, наверное, так горька, страшна утрата и неудержимо напрашивается слеза…

У них, и правда, было много общего. Один год рождения. Один двор. Одна хрущака, только подъезды разные. Одна школа, одна парта. Вместе и в колледж один пошли…

Их даже окрестили братьями, никуда друг без друга – как одно целое.

И это друг обучил его игре на гитаре.

Но вот какие-то отморозки позарились на мобильный телефон и убили у лифта. Несколько метров не дошёл друг до своей квартиры. Мать не выдержала горя, на сороковой день с ней случился инсульт… она не перенесла его.

Да и он сам тогда был как не свой, долго не мог прийти в себя…

Потом страшная автокатастрофа.

Был бы сейчас друг рядом – всё бы, конечно, было иначе. Друг бы точно никогда не оставил, обязательно бы поддержал, помог…

К горлу поднялся удушливый ком.

Теперь точно было известно, по ком поминальный звон – по лучшему другу. Так того хотелось. Пусть другу будет – ТАМ! – хорошо и тепло-тепло. Чтоб душа не металась, а обрела вечный покой…

Они всё одно снова будут вместе – на сей раз навечно, и ничто, и никто их больше не разлучит. Это немного успокаивало.

Умершим в одном можно позавидовать – в том, что больше не страдают от своего немощного тела, не терзаются безысходностью и решением насущных проблем, полное спокойствие, отсутствие боли и душевных ран, им хорошо, они спят вечным сном.

Осень за окном тоже в скорби, в трауре. Плачет мелким дождём. Немного успокоится. И по новой…

Как одиноко, больно на душе!

Дверь приоткрылась, и в комнату заглянула лохматая голова санитара, спросив:

– Надо чего?

– Вынести утку, – машинально слетело с губ, – а то вонища…

– Ещё не время! – отрезала голова и скрылась.

Что за люди! Вернее… нелюди. И ведь ни одна собака не задумается о том, что в скором времени – даже в любой момент! – сами окажутся в подобной богадельне, точно в таких же условиях. Что тогда? Да ничего, наверное! По барабану им на всё. Сегодня хорошо, руки, ноги здоровые – и ладно. А до завтрашнего дня нужно ещё как-то дожить…

Пришла врач. Осмотрев, сказала:

– Всё, завтра переводим тебя в «Милосердие», там место освободилось…

– Это где смертники находятся?

Врач удивилась.

– Кто тебе такое сказал? Там такие же люди, только за ними надлежащий и круглосуточный уход…

«Ага, знаю уже, каков это уход, – его слегка передёрнуло. – Как представишь – так вздрогнешь!»

Вот и всё. Приговор вынесен. И, как говорится, обжалованию не подлежит. Теперь действительно можно ставить последнюю точку. Как? Выход один.  Надо только как-то перевернуться на живот… – а там… – всё уже просто!

Почему-то на душе сразу стало как-то легче. На удивление. Может, оттого, что он больше не ощущал себя игрушкой всё обновляющихся, бессмысленных и очаровательных иллюзий. Перед ним последний выбор – либо покорно смириться с участью и завтра отправиться в блок смертников… Либо! Либо всё же попытаться обмануть судьбу и показать ей отменный кукиш – пусть знает, что это он её хозяин, а не наоборот… Третьего больше не дано.

Всё решено. И решено окончательно. Время нытья и неизвестности прошло. Сегодня ночью это должно произойти…

О, как прекрасна, сладка роковая необходимость последнего поступка! Надо только хорошенько проникнуться ею, до полного конца, каждой клеткой никчёмной сущности. И это обязательно укрепит мужество, придаст силы.

Конечно, не сразу созрело такое решение.

Всё началось с того момента, когда его после комы привезли обратно домой, когда начали отворачиваться друзья и вдруг ушла любимая девушка, когда однажды старшие брат с сестрой не выдержали и упрекнули, что теперь за ним приходится ходить, как за маленьким…

Ещё гибель лучшего друга накладывала ощутимый отпечаток.

Смысл всех вещей постепенно всё больше и больше возникал во всей своей грубой реальности, а от неотвратимости отчуждения и жестокости бросало в дрожь, порождало страх, даже отвращение дальше жить – стареть, примиряться с ужасной скудностью всего окружающего, с бесплодностью усилий и тщетностью ожиданий…

Нет, это не для него! Он не превратится в живой труп. И уж точно никогда не будет стариком. Он останется таким, каким его знали, и с теми, кто ему особенно дорог и любим…

Да-да, он обязательно обманет судьбу, ей не взять над ним верх, как бы ни пыжилась, он всё же покажет отменный кукиш… Ему это не слабо!

На этот раз колокольный звон по нему.

Сомнений больше не было. Как и не было паники, страха. Сейчас бы только с моментом повезло!

«Хоть бы, хоть бы сосед нажрался и до утра вырубился…» – это было что-то вроде молитвы, которая мысленно повторялась периодически весь остаток дня.

И чудо случилось. Будто КТО-ТО всё же решил смилостивиться над ним…

К девятому часу вечера в комнату ввалился пьянющий сосед, весь облёванный и обоссанный. Тут же прибежали дежурная медсестра с санитаром. Укол… – и полная гарантия, что сосед больше не проблема.

Свет потушен.

Как всё кстати!

Торопиться, конечно, не стоило. Времени предостаточно. Пусть в коридоре все разойдутся, всё утихнет… Час-другой пусть ещё пройдёт. Успеет перевернуться. А вот обратно – нет, сил уже не останется. Так это же прекрасно! Не окажется шанса смалодушничать…

Ночью он с большим трудом перевернулся на живот. Даже дыхание спёрло, а в голове пронеслось: «Слава, Господи!»… Уткнулся в подушку. И…

Да здравствует свобода!.

Избранный

Важно, не сколько дней в жизни,

а сколько жизни в каждом дне…

 

Ему было плохо как никогда. Душа болела и, казалось, разрывалась на части. Всё валилось из рук, за что он бы ни пытался браться, ничего не хотелось. Ко всему он испытывал неудовлетворение. Голова болела, пухла от мыслей. И мысли эти были тяжёлые, порождали одно лишь беспокойство. Кто бы знал, как он устал от всего этого.

Одного он никак не мог понять. Да-да, одного. Почему он до сих пор живёт? Почему не умирает? Ведь несколько раз была такая возможность. Запросто, без его участия. Раз – когда чуть было не утонул, другой случай – когда чуть не выпал из окна третьего этажа…

Потом вот эта болезнь.

Для чего он вообще рождён в муках и крови на этот стремительный, страшный, грешный свет? Ведь жизнь всё равно не сложилась так, как того хотелось, прошла, будто в каком-то кривом зеркале…

Болезнь оказалась настолько тяжёлой и непредсказуемой, что целую неделю пришлось быть между жизнью и смертью.

Мать бросила сразу, едва врачи поставили диагноз. Сбежала, чтобы начать всё сначала.

Отец! О нём вообще не приходилось говорить. Только Богу известно, кто им был и что с ним теперь.

Он не умер, выжил. Только вот до окончания дней своих обречён быть прикованным к креслу-каталке.

Потому, наверное, как закономерность, логическое завершение, родным домом стали сначала детдом, затем дом-интернат. В казённых стенах, можно сказать, и прошла вся жизнь. Не жизнь, а какое-то однобокое, серое, никому не нужное существование – врагу не пожелаешь.

Боль в душе стала невыносимой. Срочно нужно было что-то сделать. Он огляделся. Взгляд наткнулся на недопитую бутылку водки, которая осталась после Дня его рождения. Ещё один повод для невесёлых мыслей. На год постарел, потяжелел, обзавёлся букетом новых болезней – закон природы…

Он ухмыльнулся.

Бутылка на окне прочно удерживала его взгляд. «А что, – неожиданно сказал сам себе, – допить остатки водки – и вырубиться до утра!»… Действительно, хоть какой-то выход. Душа, наконец-то, обретёт покой – пусть временно, всего лишь на несколько часов. Кроме того, так хоть есть надежда, что до утра и голова мало-мальски отдохнёт от неиссякаемого роя мыслей…

Думай!

Чего тут думать ещё? Подъехать, взять бутылку, стакан из тумбочки – и дело, как говорится, сделано. Никаких проблем!

Так он и сделал. Поставил перед собой бутылку, стакан. Долго не раздумывая, налил и тут же разом опрокинул себе в рот. Горькая жидкость обожгла глотку. Его передёрнуло. В желудке началась целая война. Показалось, ещё немного – и водка через горло, нос хлынет наружу. Хлеба с солью не оказалось под рукой, поэтому пришлось прибегнуть к народному средству – рукаву. На удивление помогло. О, за это нужно обязательно выпить!

Он выпил ещё. На этот раз вся процедура опрокидывания вовнутрь водки прошла намного легче. Подумалось только: «Блин, так и хроническим алкашом недолго стать»… Плевать! Зато теперь на душе теплее стало. Мысли больше не угнетали. Наоборот, произошла какая-то метаморфоза: они стали воздушно-лёгкими, безмятежными, хорошими, добрыми. Мрачное настроение улетучилось. Даже появилось какое-то необъяснимое удовлетворение… И за это тоже нужно было обязательно выпить.

Но не сейчас, чуть позже. Бутылка исчезла за шторкой на окне. Внутреннее чутьё подсказывало, что не стоит злоупотреблять, потому как всему бывает предел, и если он ещё хоть немного выпьет, то исчезнет та невидимая грань, которая сдерживает разум, человеческую сущность от душевного опустошения и деградации, до скотского превращения, чего уж точно совсем не хотелось.

Он откинулся на спинку кресла-каталки, закрыл глаза и расслабился. Отчётливо представилось, будто стены рухнули, и он вдруг оказался на огромном летнем лугу. Огромное голубое небо, солнце, облака, трава и цветы, цветы. Цветы были повсюду: синие, красные, жёлтые. Кресла-каталки не было. Это его удивило и в то же время напугало. Он стоял на своих ногах, которые никогда не ходили. Его охватило радостное возбуждение. Он ясно почувствовал и лёгкое дуновение игривого ветерка, и тепло земли, и как трава ласково и нежно щекотала его голые ноги. Вот оно какое, оказывается, счастье, самое настоящее счастье – неописуемое чувство, чувство, которое даёт надежду жизни и осмысление всему. Ему хочется сорваться с места вперёд, к горизонту, – и бежать, бежать. Бежать, пока хватит сил. И кричать, кричать, чтобы все слышали, что он есть, что он живёт, живёт, невзирая ни на что…

В конце концов, что произошло? По большому счёту… ничего! Просто временный упадок душевных сил, настроения. Завтра всего этого не будет. Ибо жизнь – она как зебра: полоса чёрная, полоса белая. И в его жизни было что-то хорошее, настоящее.

Он – тоже часть природы, а не что-то ей противоположное. Это невозможно отрицать, поскольку и его мысли, движения следуют тем же законам, что и движения звёзд и атомов. Как там, в одной книге, сказано? «Человек – частица мироздания»… Это верно. Не будь его, не будь коллег-журналистов, друзей, студентов, которым он помогает… – не было бы жизни. Земля – планета людей. Поэтому он не одинок. А значит, не стоит ныть!

Его всё же можно считать счастливым человеком. Не каждому ведь дано успешно закончить факультет журналистики и неоднократно одержать победу в творческих конкурсах. Как бы там ни было, он – нужный человек, люди идут к нему. Взять хотя бы студентов, которые обращаются к нему за помощью в написании курсовых работ или дипломного проекта, их удачи – его удачи. А сколько ему по журналистской работе приходится каждый раз выслушивать простых житейских историй, каждая из которых – исповедь, крик души… Ветераны, солдаты, наркоманы, ВИЧ-инфицированные – всем необходимо понимание, простое человеческое соучастие, слово.

В общем, грех жаловаться на судьбу. Другие вон вообще ничего не достигли в жизни, хоть у них и физически здоровое тело, здоровые руки, здоровые ноги. Не он, а они изгои. Всё потому, что не нашли в себе силы, не захотели выпутываться, искать причины в себе и выкарабкиваться. Конечно, намного легче вопить, что всё так плохо, безнадёжно. А ведь всякая проблема имеет решение! Он это проверил…

Но почему тогда так остро болит душа, почему неудовлетворение? Неужели он всё-таки относится к тем, кто в жизни потерпел поражение? Кто знает… Всё может быть! Или он просто страдает от своей немощной физической оболочки? Пожалуй, это скорее похоже на истину. Ведь душа и тело – целостность человеческого единства. Потеря одного приводит к дестабилизации, дискомфорту.

Он шумно глотнул слюну. И продолжал сидеть в том же положении, откинувшись на спинку кресла-каталки, не открывая глаз.

В целом он был недоволен собой и тем, что порой обстоятельства брали над ним верх. Это порождало в мыслях хаос, а в душе – непонятный страх. Что это? Самоедение или обострённое восприятие мира, себя, людей, ответственности? Он не знал точного ответа. Может быть, то было возбуждение не человека, стоящего на грани безумия, а человека, стоящего перед неизвестным, непонятным пока ему и потому угрожающим и страшным. Может быть, ему в голову потому и не приходит мысль, что он сошёл с ума, ведь он отчётливо осознаёт, что находится в полном рассудке. Но слишком сильны перемены, ему хочется разобраться в их сути: если он поймёт хотя бы, чего он испугался, это будет шаг вперёд. В своём душевном состоянии он может сделать это только сам, страдая и делая выводы. Тем не менее… рассудок ревностно оберегает его, бьётся в нём, пытаясь понять: так что же происходит?

Он открыл глаза. Как ни странно, хмель улетучился, а угнетающее состояние вдруг сменилось полным облегчением. Душа больше не болела, успокоилась. Мысли стали ясными, ровными.

Комната погрузилась в вечернюю полутьму. Он сел поудобнее в кресле-каталке. Подъехал к столу и зажёг небольшую настольную лампу. Неяркий свет осветил комнату. Стенка, ажурные полки с дипломами, призами и изданными книгами, большой телевизор, музыкальный центр, диван, столик с креслами, палас… Плоды его интеллектуального труда смотрели на него с чувством признательности и благодарности.

Тишину нарушал тихий, мирный ход невидимых часов.

На удивление было тепло.

Взгляд остановился на компьютере. Это то, что предназначено его судьбой и вносило в жизнь хоть какую-то определённость, порядок и смысл. От этого никуда не уйти, ибо судьбу не выбирают, её творят. Да-да! Это каторжный труд. И он обречён на него, на то, чтобы творить словом, писать рассказы и статьи – и друзьям на радость, и для тех, кому так нужна его поддержка, его надежда и вера в жизнь, в людей, в себя.

«Время не ждёт!»… Вот его принцип жизни. Девиз. Как время не ждёт и движется только вперёд, так и он не имеет никакого права бесцеремонно относиться к тому, что дано свыше и родителями, какими бы они ни были… Жизнь одна. По космическим меркам – это миг. А очень хочется прожить не впустую: как можно больше узнать, сделать. Вот и надо стараться жить, не теряя времени понапрасну. Только вперёд!

И, после недолгого размышления, он принялся за дело, торопливо стуча

пальцами по кнопкам клавиатуры. Время не ждало. Уже завтра в редакции должна была быть его очередная статья, а в ящике стола дожидалась рукопись его новой повести. Сердце надрывно стучало в такт:

 

О нет, друзья, я не умру!

Я буду жить назло всему.

Назло судьбе любить, мечтать,

Свои стихи про жизнь слагать…

Верой жив человек

Б.Я. Барвиш и Л.И. Волеговой

 

В полутёмном и пустынном коридоре дома-интерната, опёршись на тросточку, у стенки стояла худенькая старушка. Она была незаметна, почти бестелесна и тиха. Дед Макар, ещё не освоившийся в казённых коридорах да переходах, вначале и не приметил её. Он едва не прошаркал мимо, путаясь в большой серо-жёлтой пижаме, какие обычно носят в больницах пациенты, если бы не шлёпанец, который соскользнул с ноги и, прокатившись вперёд по гладкому линолеуму, остановился вокурат возле неё.

– Ты чего тут? – полюбопытствовал он, надевая шлёпанец.

– Почтальоншу надобно, – тихо ответила старушка, пристально глядя куда-то мимо старика.

– Кого? – переспросил Макар.

– Почтальоншу. Письмо вот от сына жду, – более уверенно сказала она.

– Дак поздно уж: шестой час. Завтра с утра и жди, – посоветовал Макар.

– А я с утра и жду, – не вникая в слова старика, тихо откликнулась та.

– А-а, – прохрипел дед Макар и заковылял дальше.

У курилки он остановился, открыл скрипучую дверь. Вошёл. По-хозяйски осмотрелся. Кряхтя и охая, кое-как дотянулся до форточки и резко распахнул её, проворчав: «Надымят, а проветрить некому». Закурил. Смолил с толком, с раздумьем, глубоко затягиваясь дымом дешёвой сигаретки и стряхивая пепел в порожнюю баночку из-под консервов.

В интернате дед Макар жил всего третий день, а пенсию его должны были перевести, как сказала ему заведующая, лишь месяца через три, потому он и старался каждую пачку курева расходовать аккуратно.

Старушка была всё там же, когда Макар вышел из курилки.

– Стоишь всё? – удивился он.

– Стою, мил человек...

– Дак сколь же можно стоять-то? – раздражённо спросил он.

– Письмо от сына жду, – всё так же тихо, спокойно сказала старушка и болезненно закашляла.

– Ждут у моря погоды, – пожал плечами старик.

Она промолчала.

– Если уж сдал сынок мать родную в такое место, ждать нечего. Он-то чё, один у тебя? Где он?

– На войну летом забрали, – вымолвила старушка. – Забрать-то забрали, а назад не пущают. Вот и жду весточку...

– Тьфу ты, ненормальная! – отходя прочь, в сердцах ругнулся старик. – И каких только здесь чудиков нет. Насмотришься.

Из-под двери бытовой комнаты просачивался свет. Макар прислушался. Бренчали крышки, кто-то хлопотал. «Вроде бы не время...» – подумал он и заглянул.

В бытовке хозяйничала дородная бабка с красным круглым лицом.

– Кипяточку бы испить… – начал было говорить он.

– Заходи. Не жалко его, кипятку-то. Пей, сколь душе угодно, – раздался в ответ мягкий голос.

Бабка ополоснула в умывальнике кружку, налила в неё из кипятильника воды и поставила на стол.

– Да ты не стой у порога, к столу проходи, а то ведь не удержишь, вода-то шибко крута, вот-вот вскипятила...

Старик послушно проковылял к небольшому пошарпанному столу и осторожно сел на шаткий стул.

– Аль недавно у нас? Что-то я про тебя не знаю!

– Третий день...

– Зовут-то как?

– Макаром.

– А меня – Прасковья.

– А по батюшке?

– Зови просто Прасковьей, не обижусь!

Макар отпил несколько маленьких глотков кипятка. А Прасковья долила в бачок холодной воды, закрыла крышкой и нажала кнопку. Бачок загудел сначала чуть слышно, затем всё громче и громче. Дело сделано. Можно и дух перевести. Бабка отряхнула цветастый фартук от невидимых соринок, поправила на голове зелёную в чёрный горошек косынку, после чего присела на самый краешек стула, как издавна в больших семьях садятся русские бабы, готовые в любой момент вскочить, чтобы принести на стол ещё что-то забытое.

– А у вас здесь что, и ненормальные живут?

– Пошто спрашиваешь? Небось, привелось ли чё?

– Да вон бабка, погляжу, целый день у стенки стоит, всё почтальоншу ждёт...

– Это ты, знать-то, про Настасью Карповну говоришь. Тут много эдаких-то, кто так думает. Да только Настасьюшка в здравом уме. История у неё, видишь ли, стряслась – не видел сам, так не поверишь...

– Какая такая история?

– Так мы же с ей-то из одной деревни будем. Избы рядышком стояли. Ну, понятно, суседским делом без конца друг к дружке бегали. Вместе войну встретили, будь она неладна... вместе и сынов на фронт проводили. Мой-то, как ушёл, писал всё, а у ей вот...

Прасковья пригорюнилась. Помолчала. Потом заговорила каким-то другим, севшим голосом:

– А Настасья моя на свово сыночка за войну две похоронки получила...

– И то верно, не повезло, – согласился Макар.

– Ты давай слушай, не перебивай. Опосля первой, где-то через год, когда уж отревела больши-то слёзы, сынок ейный... возьми и объявись: письмецо пришло, что ранен был, да выжил и опять воюет, бьёт проклятого фашиста. Ты, говорит, мать, не переживай за меня... Ох, и радёшенька она была! По такому случаю раздобыли мы с ей маленько сала, картошки достали, самогонки плеснули на донышко... И посидели. Попели. Повспоминали. Поревели, понятно. Как без того! Только не успела Настасья нарадоваться, как друга похоронка пришла. Опять горе. Опять слёзы. А сын-то вдолги опять объявился, уже сам пришёл. После госпиталя на недельку отпустили. Ну, пожил, порадовал мать... А там опять проводы!

Прасковья снова замолчала. Молчал и старик, опустив голову и положив на колени руки с вздутыми венами. Перед его глазами одно за другим проходили лица баб из его деревни – страшные лица женщин, только получивших похоронки... Тихо было в бытовке. Только в углу оконной рамы нудно жужжала большая мохнатая муха, да гудел закипающий бачок. Потом Прасковья достала из кармашка фартука носовой платочек, провела по глазам, вытерла толстый нос. Ещё через минуту она продолжала:

– Третью-то гумагу с печатью она уж опосля войны получила. Написано было, что сын, мол, пропал без вести где-то на германской земле... Ну, на этот раз она боле уж не поверила. Сколь можно?! Да и без вести пропавший – это ведь не есть погибший! Сколь таких случаев бывало, пропавшие находились опосля войны – и мужья, и сыновья. Да чё далёко-то ходить: вот у Настасьюшки-то сыночка дважды хоронили, а он вон... живёхонек оказывался! Вот с тех пор она ево всё и ждёт. Верит, что живой. Этой верой вот только и живёт...

– Да-а, – Макар покачал головой. – Сколь ещё таких!

– И не говори. Только в нашей деревне я пятерых знавала. Две-то уж померли, две по таким домам мыкаются, а одна и теперича у себя в избёнке поживает. Ей уж за девяносто, а она всё надеется, что сын-то ейный найдётся, – Прасковья вздохнула и убрала платочек обратно в кармашек фартука.

– Правду говоришь...

– Сам-то откель будешь?

Старик отпил глоток из остывшей кружки, назвал деревню.

– Да ну! Так мы же с тобой чуть не суседями были! Колхоз-то «Нова заря» знавал?

– Как не знать!

– Помнится, где-то в пятидесятом председателя вашего сняли да чуть из партии не турнули, а наш-то возьми... да за ево и заступись!

– Дак то я и был! За меня он тогда...

– Ты-ы? – Прасковья от удивления только руками развела. – Вот уж верно говорят, тесен мир-то! Сколь воды утекло!..

– Точно.

– Ба-атюшки-и. У нас тогда сказывали, что ты для народу старался, да кому-то нелюбо стало твоё старание-то...

– Ладно, тогда нелюбо было... А ведь и теперь есть, которые никак не верят, что в деревнях после войны не слаще, чем в саму войну, было. Я уж тут у вас с одним в шляпе беседу вёл... Х-хе! Дак он говорит, дескать, опосля войны не жизнь, а сахар была, в магазинах полки ломились...

– Ой, да знаю я, про ково ты... А ты ево не слушай! В городе-то оно, может, и было этак. Вот только какой ценой-то всё давалось... Он нашего деревенского лиха и в глаза не видывал, и слыхом не слыхивал. А поглядел бы, как одне вдовы с малолетками-робятёшками цельными днями в полях хрип гнули! Без выходных, без зарплаты. А на трудодни чё и дадут, этак обратно налогами выберут...

– Во-во. Всё сдай, отдай... А бабы-то и так уж последние жилы из себя вытянули, чтоб, стало быть, тово, деток малых с голоду не заморить... Я тогда пять годов председательскую лямку тянул, старался, чтоб у людей хоть что-то за душою осталось. Баб вот не обидел, а государству, стало быть, недодал и свой пуп надорвал. Вот меня и турнули с председателей: он-де общественны интересы худо блюдёт. Народ-то, ясное дело, был против, не хотел меня снимать, да сверху понаехали, своего человека привезли и всё сами без людей решили. Ещё ладно, тогда ваш за меня заступился, а то бы... Ну да что горевать о том, которое давно минуло!

– Однако же, ничё не забывается...

– У тебя самой сынок живой остался?

– Живой, – Прасковья снова вздохнула.

– А как же ты сюда угодила?

– Да он, как вернулся опосля войны, ровно другой человек стал. Поседел, озлился. Всё хотел упущены годы наверстать, пожить послаще. А в деревне-то в те годы какая сласть? Ну, пожил с полгода, а после собрался и укатил в город. Сказал, как устроится, к себе заберёт. Я одна и жила десять годочков. А он там, в городе-то, обженился, детишки пошли. Давай, говорит, мать, продавай избу, с нами живи, с внуками водись. Продала всё. Деньги они на книжку положили. А как внуки-то выросли, я мешаться стала.  Ну меня и определили в  такое место.  И сберкнижку не отдали...

– Но хоть весточку даёт о себе?

– Не, не пишет и не приезжает.

– И что, небось, тоже всё ждёшь?

– Да как же не ждать-то? Ведь сын, поди-ка, внуки! Родна кровиночка... Вдруг да вспомнят! Сын-то сам ведь стареется. Может, дрогнет сердечко-то... Как же без веры прожить! Все верят, чтобы жить дальше… Ой, батюшки! Совсем заговорил ты меня…

Прасковья вскочила со стула и бросилась к бачку:

– Гляди-кось, бурлит вон как, пар вовсю хлещет...

Она выключила бачок. Старик поднялся из-за стола:

– Ну, я пойду. Благодарствую за кипяточек... – и направился к двери.

– Не за что. Завтра я дежурю – заходи!

Макар вышел и прикрыл дверь. Посмотрел в конец коридора. Старушка была на том же месте. Он постоял немного, задумавшись. Потом подошёл к Настасье Карповне и легонько тронул за плечо.

– Всё ждёшь, мать?

– Жду. Ведь обещал сыночек, – залепетала она, повернув к старику сухое, будто временем исстёганное, перепаханное морщинами лицо.

– Прости, мать... – тут он осёкся, в груди вдруг больно кольнуло. – Ты вот что, мать... Поди-ка, отдохни. А завтра я сам приведу к тебе эту самую почтальоншу. Никуда она от нас не денется! Поди...

Настасья Карповна замешкалась.

– Поди, поди! Сказал же, что приведу!

Старушка глянула на него обнадёженными, благодарными глазами и засеменила к себе в комнату, тихонько постукивая тросточкой. Проводив её долгим взглядом, дед Макар чуть слышно сказал:

– А ты верь, мать... Верой жив человек.

Дорогие друзья!

Если вы хотите поддержать участников конкурса, то для этого имеется прекрасная возможность.

Поделитесь своими впечатлениями в соцсетях. Для этого предусмотрены специальные кнопки.

Кроме того, на каждой странице есть форма: «Комментарии»

Пишите свои соображения по поводу прочитанного, оцените конкурсную работу, ваше мнение важно для наших авторов. В конце концов, пожелайте авторам удачи. 

А наши конкурсанты могут больше сообщить о себе, вступить в диалог с читателями.

Откроем секрет, члены жюри непременно будут обращать внимание на ваши комментарии.

Comments: 0