Кирим Баянов

 

 

 

Кирим Баянов 

38 лет 

Россия, область Крым, г. Севастополь

Номинация "Проза"

Старый Фу

Дерево персика на тихом озере, склоняющееся над хижиной старого Фу, полностью стоящей на воде почти что по центру озера, от которой можно добраться только лишь на выдолбленной джонке, - такой пейзаж встречает меня всякий раз, когда я с утра рублю тростник. Для чего я это делаю, Фу мне не говорит. Но я подозреваю, что этот наглый, старый сухой абрикос его толкает на местном рынке за целые пачки китайских йен.

День стоит жаркий. Пот течет по моим рукам и ногам, застилает глаза. Тростник не желает, чтобы его рубили, и как может, сопротивляется. С берега слышна музыка. Фу опять врубил на всю катушку магнитофон, который я ему привез. Из динамиков льется заунывная, чарующая музыка востока с бансури и каким-то видом струнных. Врем от времени, в женский вокал, поющий мантры, вклинивается и словно подтрунивает над исполнительницей перелив колокольчиков, - еле слышимый, на грани фона, но мне от этого легче, и я сам не замечаю, как спорится дело.

 

Огромный ворох на моей спине дыбится горбом, пока я таскаю вязанки с тростником в лодку. Старый абрикос и пальцем не шевельнул, подрядив меня на такую работку. Я не сварлив, но надо как-то себя занимать и о чем-то думать, чтобы отвлечься. Пока я правлю до хижины, Фу сидит и медитирует. Даже когда я выгружаю тростник, он все еще занят все тем же.

 

- Время пить чай, - говорю ему, сбрасывая на дощатый настил помостьев последний тюк.

Я жутко вымотался и устал, как черт. Нет! Хуже. Даже моя бандана с черно-белым трайблом промокла насквозь. Ничего не остается, как просто выжать ее и дожидаться, пока закипит вода.

Я раскладываю чайные принадлежности по местам и ставлю перед Фу маленькую пластинку деревянного столика, на котором мы будем пить чай. Фу сидит, не шевелясь, уставившись в тисовый пол дощатки перед собой.

 

«Даже не моргнул, сукин сын!» - думаю про себя и ставлю на чайный столик принадлежности для питья.

- Медитация требует сосредоточенности, Дэвид-джан, - выдает мне Фу.

Никогда не понимал и не разделял эту технику, никогда не практиковал всерьез и не понимаю до сих пор, как можно часами пялиться в стенку, не сморгнув глазом, или сиднем сидеть, наблюдая одну и ту же картинку с видом на деревья в озере на протяжении чертовы уймы часов. И как справляется Фу, для меня остается загадкой. Но все же это легче, чем ломать, долбить и крушить неподдающийся, вязкий и тугой тростник.

Жара адская. Чай должен помочь, сбить температуру или, по крайней мере, сравнять ее с внутренней. По себе знаю. Не зря казахи в тулупах и стеганых халатах пьют зеленый чай. Я для разнообразия решил заварить черный. У меня есть. У Фу нет. Да и сколько можно пить зеленый? Как они тут еще не позеленели от того количества? Надо быть умеренней в аппетитах. Зеленый сбивает температуру лучше, я знаю, но мне отчего-то больше импонирует черный. И сегодня мы будем пить его. У Фу полным-полно зеленого чая. Пуэр, конечно, ничего. Очень даже. Но с пряным, сладким, терпким, душистым ароматом черного байхового ничто не сравнится. Фу не сопротивляется. Еще бы! Ведь это надо встать и навязать свое мнение, а это противоречит вечно-расслабленной пофигистской культуре его монашеского долга. Я пользуюсь этим без зазрения совести. И мне это даже начало нравится.

 

Пока я готовлю чай и наливаю в чахай, время ползет незаметно, но споро. И вот уже на озере поздний вечер.

Закат на Хунань очень красив. Особенно здесь. И я не перестаю дивиться им, заглядываясь на солнечные лучи ярко-желтого цвета, ползающие по глади озера. За цветами разлапистых персиков и слив они кажутся еще фееричней, еще необузданней, еще ярче. Гудит бансури, дребезжа ситаром.

- Что это за инструмент, Фу?

- Струнный.

- Как доступно с твоей стороны…

- Ситар.

Ситар дребезжит струнами в переливах веселого, порой заливистого бансури, но женский вокал, так завораживающе-медитативный и глубокий, кажется немного отягощен печалью.

Поет с надрывом и вязко, делая паузы и мягкие переходы. От этого наверно музыка бансури так завораживает меня.

- Ну, ты жестокий, Дэвид-джан, - кривится Фу, наяривая мою сигарету. - Ну, и жестокий…

- Что, не по нраву пришлась моя махорка, старый абрикос? Будешь знать, как воровать чужой табак…

- Я думал, что у нас все общее, Дэвид-джан, - с косым укором, попрекает меня он.

- Ну, Фу, с тобой и пошутить нельзя…

Фу улыбается. И это происходит так редко, что улыбка сама ползет на мое лицо и остается там надолго.

 

Я пью чай.

Он отзывается во мне теплом, и горячий отвар печет губы. Становится не так жарко. И ко всему прочему, солнце уже почти запропало в алькове Будды на западе нашей хижины. С нее все еще видны яркие золотистые лучи, жгучим бархатно-ржавым пледом укрывающим плес озера. За горизонтом наваливается темный полог неба. И скоро засверкают первые звезды. Тогда мы с Фу будем сидеть долго допоздна, разговаривая о пути.

Он называет это путь, но у этого много названий, и все они сводятся к одному и тому же, - есть то, что указывает направление, дает представление о жизни, ее ценностях. Многое я услышал от Фу, но так до сих пор и не понял, как можно в двух предложениях уместить весь смысл жизни. Но что удивительно, ему это удается. И я лишь молчаливый свидетель его всепоглощающего бытия.

 

Во многих религиях есть учителя, но я здесь не для того, чтобы чему-то учиться, я лишь впитываю присутствие Фу, его внутренний свет, что исходит от него особенно ярко по ночам. И не потому, что он пьет зеленый чай, а потому что по ночи он становится разговорчивым.

Все еще играет бансури и ситар. Мы все еще пьем чай. Закат почти что сник, ушло за горизонт солнце, и в предночных сумерках все серо кругом. Даже розовые лепестки персика кажется потеряли цвет и стали серыми. Серое небо. Серый воздух. И даже вода в чае кажется серой.

- Завари еще чаю, - говорит Фу и подносит к губам сигарету.

Я молча, так же, как он, завариваю, пытаясь взять его же оружием.

- А что, Фу-джан, расскажи о пути еще что-нибудь. Я наверно должен был стать фотографом. - В мою задачу входило разговорить Фу, но вместо этого я сам разговорился. - Хорошо было бы сейчас. Отщелкал сессию, и бай дюже. Не надо было бы возиться с кранами и техникой. Не надо было бы рубить тростник тут с тобой. А приехал как гость, посидел и уехал. Жаль. Я так долго сопротивлялся этому искусству и даже ненавидел его. Ненавидел фотографию за то, что она отбирает хлеб у художников. Я всю жизнь хотел стать художником, но не пришлось. Все время как-то адюльтер, то фатум, то рок. Меня преследовали одни неудачи, и, в конце концов, я сдался. Было бы разумно с самого начала стать фотографом, ведь у меня для этого все есть. Как считаешь, Фу? Зря я так?

- То, как подсказывает тебе твое сердце, главное, Дэвид-джан. – Фу не терпит слез в жилетку. И я об этом знаю. Но серьезных разговоров не чурается. Порой мне кажется, что ему даже доставляет это какое-то садистское удовольствие, и я все еще колеблюсь.

- Ведь наверно еще не поздно, - наконец решился я. - А, Фу?

- Поздно или рано это не суть важно. Это было важно двадцать лет назад, Дэвид-джан, когда тебе было столько же, сколько мне, когда меня постригли в монахи.

- И как там, Фу? Всегда хорошо.

Фу оскорбленно или досадно молчит. По его физиономии не понять. Я наливаю в чахай саке. Потом сжалюсь и выливаю на подмостья.

- А что, Фу. Было бы неплохо. Но ведь наверно есть какой-то обучающий материал, обучающие курсы…

- Проблема современного общества, Дэвид-джан, что оно ничему не учит. У него есть курсы, документы, путеводители, рекомендации, куча обучающего материала. Но никто, ни за что, не хочет никого учить. Тебе дают все, но не учат, не показывают, как делать прямо перед тобой, руками. То же самое и с фотографией. Ныне ленивые учителя. Они преподают только теорию. А на практике они никто. И никого… учат.

- Выходит я немного потерял?

- Выходит.

Я прихлебываю прямо из чахая, потому что пиала, из которой пьет Фу, для меня слишком мала, а кружек здесь нет.

 

Вопрос закрыт, и мне как-то не по себе. Я надеялся услышать от Фу ободряющие вести, а получил лишь подтверждение своим догадкам.

- Может, мне поставить крест на моей будущей профессии?

- Делай так, как подсказывает сердце. Это самый верный путь. Хочешь быть фотографом, будь им. Не хочешь – не будь. То, за что цепляется разум, когда все плохо из рук вон и настигают печали по тому, что сделано не так, всегда есть зов разума. Разум неразумен. Он лишь отражает холодные колодцы логики, а здесь в этом мире их полно и полно печалей. Они отражения их, и потому ложны. Нужно жить в мире…

- Что ты понимаешь под миром, Фу?

Почти прохладно. Ночь незаметно спустилась на нас.

- Печали, отражающие печали, еще более холодны, чем есть на самом деле. Нужно избавиться от них. Это и есть мир, - говорит Фу, и кажется, что я его почти понимаю. - Там, где вода логики холодна, нет тепла. А стрелы ее – стрелы огненные.

Молчим.

 

Развидняется небо луной. Она горит ярко, и мерцают в отражениях озера звезды. Словно в бездонном колодце, откуда нет просвета, нет дна и нет начала. Нет конца.

Фу покрывает тень желтой скорлупой, а его вечно бронзо-рыжий наряд становится палевым. И гуторит в мелких розблесках колокольчиков бансури. Теплая музыка востока успокаивает и навевает сон. Но я отчаянно ему сопротивляюсь, ведь не все еще сказано, не все осознанно. Чай в отражении луны, плавающем на его поверхности, делает свое дело. Он почти прохладен, но бодр. И освежает лучше ночной прохлады, коснувшейся полночь.

Мы едим рис на пару так же молча, не подавая друг другу знаков внимания, не разговаривая ни о чем. Рис сытный и твердый. Как я люблю. Фу знает толк в стряпне.

 

Я молча его благодарю и совсем забыл уже о тростнике. Но я о нем вспомню завтра. Впрочем, каждодневный труд на этих тростниковых плантациях до изнурения у меня уже вошел в привычку за те две недели, что я здесь. С ним. Осталось всего два дня, и моя виза подойдет к концу. Я больше не могу задерживаться у него, даже если сильно захочу. Дома меня никто не ждет, но я очень истосковался по нему, и уже хочу вернуться. И все же меня не оставляет смутное чувство печали, потому что я должен покинуть это место. Оно очень воодушевляет. И конечно, если бы не было Фу, это место вряд ли столь сильно завладело бы моим вниманием, моим сердцем и моим разумом.

 

И хотя Фу говорит, что разум не разумен, и я в какой-то мере склонен к этому прислушиваться, я верю, что иногда он подсказывает верные вещи. И хотя дома меня никто не ждет, я буду рад, положа руку на сердце, свалить с себя эту заботу с тростником в страшную жару без пяти минут, не свалившись от солнечного удара, буду рад встретить свой домашний уют и танец больших городов с его вечной суетой и биг маками; с отчаянием в сумасшедшей радости ночной жизни и тихой печалью заброшенности в одиночестве любых больших городов. Буду рад концу расставаний и радостям новых встреч. Избытку комфорта и расслабленной слякоти октября.

Сколь красив мой город осенью. Столь красива Хунань по лету.

Мы сидим с Фу под ночным небом, а сверху на нас смотрят звезды. И я начинаю вечернюю гимнастику. Это единственное время суток, когда я способен на ушу и ци-гун.

ХоуФу смотрит за мной, наблюдая из-под полуприкрытых век. Кажется, он так же вдохновлен звездным небом, как я…

 

Хочется кричать, но все вокруг вопиет за меня, и тихая музыка усмиряет этот порыв. Кажется, я распахнул объятия в стойке настолько, что готов обнять их все, все звезды на ночном небе, всю юдоль, и всю землю. А мой немой танец продолжается, и озеро под подмостьями хижины Фу мерно плывет в угасающих всплесках луны. Нырнула мандаринка. Плеск, разносящий круги на воде, слышится издали. Тишина. Бансури тихонько трогает струны в ночной пелене, разнося свои скупые меланхоличные лады. И кажется, что весь звездный дом над хижиной Фу стал моим.

Я делаю пас, сам не зная его названия, а лишь только подсмотрев его у Фу, и старый Хоу еле заметно кивает головой.

Диск в проигрывателе делает оборот, и музыка, тихонько поскрипывая расстроенными ладами ситара, вновь разражаясь трелью, плывет над озером звездной ночи.

 

Мы снова сидим у входа. Качается причаленная к подмостьям лодка, - еле заметно, и в какой-то момент мне кажется, что она замирает, не двигаясь с места. Поет бансури. Так же неожиданно и плавно, как если бы эта была флейта пана. Незнакомый язык хиндустани вызывает дрожь. Но сквозит сквозняк, и тихий ветер приносит долгожданную прохладу. Близится осень. В вечере плавает аромат заваренного Фу пуэра, и мы продолжаем наш молчаливый диалог.

Старый Хоу в лунной тени, будто бы постарел лет на двадцать. Стал еще тоще и худее. Его угловатые черты выдающихся костей и тонкие губы покрывает звездная пыль. И если она вообще есть, то ей положено быть прямо сейчас. Она падает на нас невидимой поволокой, и серебристая вуаль ложится на озеро. Звезды почти скрылись из виду. Небо в рваных облаках видно клочьями из-за луны. Она медовая, и так низко, будто налилась патокой. Ее тянет вниз, и она еле удерживается на небосклоне.

Пуэр, хоть и горяч, но согревает в холод и бодрит не хуже кофе. Мы сидим и глядим на луну, в небо, - черное, полное чарующей тишины, спокойствия и прохладной тревоги. Она будто вуаль неизвестности, столь тонко вплетена в ночь, что ты почти что ее не замечаешь. Но она есть, всегда была в этом бездонном колодце, черной бархатной тишине безграничной свободы, что только тот, кто глуп и сир, не замечает ее.

 

Мы пьем пуэр. Уже далеко заполночь, но мы все еще не хотим расставаться. И ночь, свободная от мотыльков на плоском зеркале звездного колодца, все еще бережет наш уют. Мы смотрим друг на друга. Хоу делает жест рукой, приглашая больше не медлить со сном, но я хочу еще немного посидеть, впитывая его присутствие. Хоу уходит, и звездная ночь остается со мною наедине. Я сижу на краю дощатых подмостьев, опустив ноги в пруд и жду падающую звезду. Но она все не появляется, и светлая чудная тишина черным бархатом кутает меня в своих объятьях. Завтрашний день будет точно таким же. Хоу кладет мне на плечо ладонь, незаметно подойдя сзади. Я вздрагиваю и злюсь на себя.

 

Мы скоро расстанемся. И вряд ли встретимся вновь. Хоу это знает. Он садится рядом, опуская ноги в воду, как я. Ныряет мандаринка. Вновь слышится всплеск.

Это тишина говорит с нами на непонятном языке прошлого, будущего и настоящего. Остался всего один день, и я уеду.

- Печально, что ты не научишь меня пути меча, Фу… - говорю я. - Но я обещаю практиковаться в другом пути. Пути пера.

Фу запрокидывает голову и смеется. Это последнее, что я от него жду.

- Покажи.

- Не могу.

- Почему?

- Я никому не показываю незаконченныеработы.

Хоу понимающе кивает. Небо прочерчивает падающая звезда. Я не загадываю желание, а наслаждаюсь свободой и тишиной этой минуты.

- Хочешь посмотреть мои незаконченные рисунки?

С минуту Хоу молчит, оценивая меня и делая выводы. Видимо, относительно случайной ошибки в своем недосмотре ко мне, он пришел к выводу, что был неправ. Хоу молча протягивает руку.

Я достаю из рюкзака небольшой кейс, раскрывая щелкающие замки, и выуживаю оттуда свои незаконченные работы.

 

Хоу долго смотрит, изучая каждый в отдельности под желтым светом фонаря, рассекающего ночную прохладу. Хоу молчит, надолго погрузившись в созерцание, и я испытываю неподдельное удовольствие от того, что он рассматривает их так долго и так тщательно. Потом он говорит:

- Это не рисунки, Дэвид-чжан. Это картины.

- Да. Но они очень маленькие картины, - ухмыляюсь я.

- Ты посадишь глаза.

Спасибо Фу. Всегда знал, что ты скажешь напоследок мне какую-нибудь гадость.

Неудивительно, что тебе дали такое прозвище.Хотя быть может, в отличие от моего, в твоем мире люди руководствуются совсем иными критериями в наследовании своих тотем. Я чувствую, что он доволен и восхищен, и мне от этого еще прискорбней с ним расставаться. А гимнастика в лунном колодце звездной ночи тем более для меня заставляет приуныть. Ведь я больше нигде в жизни ее не сделаю, как здесь. И даже рубка тростника для меня стала привычной за эти две с третью недели. Пора прощаться, но у меня нет слов. И мы сидим, и молчим. Хоу курит. Курю и я.

 

В тишине падающей звездной пыли рождаются новые звезды, новые имена, но печать молчания остается все той же, - не приходящей, спокойной, не ведающей тревог. И хотя темные небеса полны ею, хотя бы слегка, тишина, что смотрит с нами на звезды, а со звезд на нас, делает нас ближе и обещает, что все непременно вернется. Вернется тростник. Вернется ци-гун под звездную ночь. Вернется бремя пустых городов. Вернется дорога, что водит нас по кругу кругов. Вернется старый Хоу… вернусь и я.

В Хоккайдо идут дожди

Крики чайки ночью, под ранее утро. Как трезвон набата, оглашающего все небо. Все серо, и заводит «KIA» сосед. Ропщет сонет в радио-вазопрессин. Я думаю о старом Джо, который уже давно не навещал меня. Как старый гончар, он наверняка знает, как сделать красивый кувшин, но так далек в своих мыслях о красоте. Даже моя кошка «Обжорочка» грустит по нему. Я пускаю дым изо рта и смотрю на раннее утро, город в нем. Уже развидняется. Ночь окрасилась в синие сумерки. Горит окно в доме напротив. Оно горело всю ночь. Что можно делать с зажженным светом на кухне? Впрочем, я сам не сплю.

Моя черная чертовка гоняет клубок от вязания на красно-цветастом ковре, и я дивлюсь уюту, которое излучает все мое худое жилье. Я жду Джо, чтобы подшутить над его внешним видом, посмеяться над погодой и сказать ему, чтобы он приходил снова.

В Хоккайдо идут дожди. Я думаю о Крис и ее доме. О ее смешном пуделе и проказнице таксе. Думаю, ей не одиноко, хоть она и ведет замкнутый образ жизни. Все в ней подчиненно уюту, и если нравится быть одному, то самое главное, чтобы ты чувствовал себя уютно.

Открытки, которые я послал ей снова, лягут в ее коллекцию, и она снова будет ждать новых. Наш негласный уговор, по которому она их собирает, не предполагает никаких обязательств, и я рад дарить их ей без повода.

Медленный дождь за окном несет свежесть и холод. Но уже не такой сильный, слабый и мягкий, одуряюще свежий запах озона. В эту весну я жду туманов.

Зябкий день за окном все еще не наступил, все еще темно. Синее чистое небо моросит мелким дождем. Я думаю о тысячи тысяч мелочей, и каждая, что спрятавшаяся звезда, молчит вместе со мной. Молчит о том, что было, что есть и что будет, что прошло.

Бутылка вина и ты в Хоккайдо, все, что развидняет мое небо над городом и шестью этажами надо мной. Ползает во дворе старый Плимут, гаснут первые фонари. Новый день приходит нежданно, ставит стакан на стол. Завтра меня не станет. Я растворюсь в ночи, как пыль и дым, спускающийся ранним утром с холмов. Если бы в них было золото, я бы растворялся в них каждый раз, раз за разом просыпаясь с рассветом. Тысяча лье под туманом, в этом белом дыме пустой молочной мги. Я отпускаю себя в плавание по несбывшимся мечтам. Этим утром я – туман. Я – дым. Я – ничто. Пустая персть на пропахших бензином мостовых, в гвалте толпы, беспорядке и неразберихе снующих авто, быстрых прохожих и монетах за проезд. В суете забытых дорог, гвалте и гомоне города. Тихое утро тянется мерклым светом по столу на кухоньке, где я сижу, по скатерти и стакану, обнимает бутылку вина. И я думаю об открытках, которые пошлю тебе. Как долго ты не была на людях? Как давно не ходила по делам, за покупками. Сегодня славный день, чтобы отпраздновать одиночество. В нем застыло утро с бутылью и стаканом, плещет серый свет на улицы и асфальт. Открываются магазины. Прекрасные незнакомцы и незнакомки спешат по делам. Уже сейчас можно видеть, как они расплачиваются за покупки и дают мелочь на проезд в авто. Тысячи тысяч «почему» и «зачем» курсируют в этом воздухе. Серая мгла. Ты только трешь глаза и зеваешь на свой Хуавэй и Делл.

Я вижу ранний бриз, облизывающий мои пальцы и лицо. Серую тутнь облаков. Это утро, раскрашенное в дождь и разноцветную пастилу. Еще не просохла мостовая, но уже горит золотой дукат над крышами. Весна, так несмело и робко крадущаяся на цыпочках в календарь, царствует в нем безраздельно. Скоро вербное воскресенье. И я жду его, чтобы набрать пушистых почек и поставить на стол.

Цветение миндаля и розовых яблонь, слив и белый пух вишен. Я чувствую в этой весне страстный шепот любви. И дарю тебе ее без остатка. Дарю в открытках и письмах.

Ты будешь смеяться, - в этой пустоте млечного утра есть столько счастья и души.

Свежесть ночной прохлады ластится ко мне, и я глажу ее по пушистому хвосту – ветру, в котором застыла вечность. Мне недостает тех, кто умножает печаль. Я все еще грущу и думаю, что вместе у нас получилось бы грустить веселей.

В этом ветре самое славное и теплое, самый дух земли и запах трав. Весна ждет новых стоп на своей душе, на мокром асфальте и серой мишуре. В этих странных сумерках, ранним утром, каждое из которых так похоже начинается, плавает дым вишен, розовый и белый шум акаций, лепестки жасмина и слив. Запах прибитой пыли. Плавно парит чайка над крышей, и я включаю свет над столом, в коробке вытяжки. Славный день. Глушит выпивку с утра старый Джо, и я держу эту бутылку специально для того.

Смертельный свет тысячи тысяч ламп все еще манит мотыльков в этом городе. Они все еще живы. Мои надежды, чаяния, любовь. И я пишу тебе, забывая о часах, минутах, медленно встающем за окном солнце.

В Хоккайдо идут дожди. А у нас весна. И мягкий ветер, и сладкая серость. Белый и розовый дым лепестков.

Не грусти, похрусти, Обжорочка. Старый клубок, оставшийся от вязания моей матери, и старый Джо, который напоминает мне, что я все еще молод.

Прохладный день, не спеша, водружает ночь. Развидняются фонари и неон. Слышно мотыльков в сухой тишине. Лунная дорожка на крышах черепичных домов, как свет в одиночестве. И я думаю, ты выберешься как-нибудь, чтобы взглянуть на нее. Это я посылаю тебе воздушные поцелуи и добрый сон. Между нами километры и море причин, а я так хочу тебя обнять. И только воздух, светящийся в черепицах и на кромках крыш, мотыльки и звезды этого города.

Что-то хмурится, моя смешная и добрая. В тишине набрякшие облака летают высоко. Славной дороги им. Опять идет дождь, и я чиркаю пером последнюю новость тебе. В этой черной ночи горят звезды, как лампочки Метрополя. Кажется, тысячи тысяч причин, оснований, фактов и рацей уходят, оставляя меня. Ничего неважно этой ночью. Я даю тебе вино, чтобы отравить и забрать время, которое ты даришь мне.

Как чудна и красива ты в черном. Тысячи тысяч «почему» уходят, оставляя меня, и я наслаждаюсь этим фото. Плавный ритм танца, вальс дождя, в падающих звездах я вижу тебя и город. Только это важно.

Ты видишь их за окном? Это тысячи тысяч миров. И все они здесь для тебя. На этой земле, в этот миг. Не пропусти его.

В Киото – черепичные дома, в Хоккайдо идут дожди. А я стою на балконе, посылая тебе добрый сон и тысячи тысяч звезд. Моя смешная и добрая. Не забывай: любовь рядом. Так написано на открытке, которую я пришлю тебе в следующее воскресенье. Уже скоро. Очень скоро. Жди.

Перекидываются дети шишками кипарисов ближе к полудню, и ты, маленькая Мицуо, тоже когда-то так веселилась в Хоккайдо. Я жду твоих улыбок и открыток с почтовым индексом. Я так долго ждал этого вечера. Солнце клонится к западу, обливая все золотым светом, и веселятся дети. Тысячи тысяч «почему» и «зачем» отступают, давая мне простор, и я растворяюсь в этом дожде, твоем дожде из Хоккайдо. Ты улыбаешься там, я знаю. А я улыбаюсь здесь. И мы вдвоем, но не под одной крышей, не на одном кипарисе, нас разделяют мили и километры. В Хоккайдо опять дожди, а здесь тепло и уютно. Я шлю тебе солнечные улыбки. Они все на этих открытках. Старые вещи не умирают, их ждет новая жизнь, полная начинаний и новых забот. Но ты об этом знаешь. Милая Ротшильд в Кензо. Славная смоква в твоих руках, пальцы суетливо бегают по монитору. Ты будешь Стиви Уандером, если не положишь на голову компресс, а на глаза вату с медом. Поэтому я пишу тебе на бумаге. Старые вещи не умирают. Они только ждут, когда к ним вернется их прошлое.

Я пришлю тебе их, старые открытки из прошлого. Солнце на них и старые краски. Смотри. Я давно хотел тебе подарить ее. На ней голубоглазая мультяшка в голубом комбинезоне и красно-полосатом свитерке. Ее желтые волосы, как копна ржи, а тапочки, как большие топотливые слоники. Она улыбается тебе. Я поместил ее в рамку из мореного красного дерева за стеклом. Эта старая открытка, теперь как картина, и я жду, когда подарю ее тебе. А ты там, улыбаешься где-то и ждешь, когда пройдут дожди. Ты резиновый ежик в Нодзоми-Синкасен с разрезом раскосых глаз. Я жду новой открытки, и все, что в этих новых сумерках, сером радио-вазопрессин, такое же серое как твоя улыбка в серой мгле над городом гроз. В Хоккайдо идут дожди. Это последнее, о чем стоит думать. Скоро я пришлю ее тебе. Жди.

N

- Эва. Я хочу, чтобы ты распечатала новостную строку из Будапешта и предоставила мне досье Радклифа. И не забудь, что у тебя еще отчет за Мельбурн.

Работа в бюро разведки ничем не отличается от любой другой. Здесь свои же полевые работники, своя же канитель и свои же карточные домики, - как меловые пакеты с переборками, разделяющими пространство офиса, возвышающиеся над маленькими закутками большой гекатомбы, - бюрократия и тишина. Серая тишина, бой и гул аврала. Звонки и кипы бумаг. Бесконечная десятичасовая работа изо дня в день.

Моя работа рутина. Я не полевой работник, я всегда мечтала об этом, а меня сделали писакой. И хотя я не думаю, что на ресепшене или за кипой таких же бумаг в супермаркете или КНУК я зарабатывала бы больше, я всегда мечтала о приключениях, даже будучи малой кнопкой. И теперь сижу здесь. За хуавэй и сони, мой бутерброд вкусней с огурцом и майонезом. Хорошая учеба, хорошая перспектива, отличная школа, порядок и ранжир. Все серое и скучное.

Отличное образование, отличная прическа и тонна серого песка, сыплющегося сквозь мои пальцы. Я никогда не мечтала об этом.

- Эрих.

- Да.

- Какие-то помехи, - трубка в моих руках проводного телефона издает далекий скрежет и глют. Белый шум заглушает на мгновение голос моего компаньона.

- Это на станции, - доносится из трубки. - Ремонтируют проводку. Зацепили кабель. Теперь, пока не задолбает их наше руководство, парни не отвалят. Будут копаться всю ночь.

- Я беру дополнительные часы.

- Весь офис в твоем распоряжении, детка.

“Я никогда не пойму вас, джентльмены. Все знания мира в ваших руках! А вы… режетесь в покер”.

“Культуры хочешь? - говорит индеец из охраны. - Вот тебе культура!”

В библиотеке разливается Бах.

На моем мониторе звучат картежники, перекидываясь фишками и долларами. А Фримен хорош в этом фильме. Да он всегда хорош. В любом.

Я доедаю читликс с хот-догом в кетчупе, с огурцом и майонезом, маринованным луком и фризе с горчицей. Раскисший и мокрый, он почти целиком проскальзывает в мое горло.

Я спорю, что его сочная начинка с мясом вместо сосиски, почти что шедевр забегаловки, из которой его разносят.

Телефон молчит. Цифры прыгают на красном таблоиде откидных часов. Стрелки на офисных отсчитывают секунды.

Я бы спорила, что они самая скучная вещь во всем зале, если бы они не были круглыми, белыми и с хромированным ободком на ранте.

The day has vanished, and left us behind.

Я бы завидовала фотографам, если бы не знала, как им тяжело достается хлеб. Но тем, кто из элиты, всегда завидуешь больше. Я бы не стала одной из них. У меня плохо с глазомером. Все, что я могу, это отмерять скрепками кипы бумаг и досье. Они всегда гладкие и ровные. Я тоже гладкая и ровная. Правда, слегка угловатая. Мне всегда говорили, что мне не хватает каши на десерт и булочек с Delphi.

Фотомодель я только потому, что сделала пару пластических операций и подтянула верхнюю губу. А вообще я худышка. Даже моя пышная грудь никого не возбуждает. Всегда без макияжа. Белый верх, черный низ. Строгая серая мышь. Даже мои волосы серо-мышастого цвета убраны в хвост.

Я уродка. И даже мои высокие скулы с точеным подбородком и пышной верхней губой навсегда лишены в моем отражении красоты. Я смотрюсь в зеркальце Alchemy Gothic с витиеватой резьбой и фантазийными завитушками, - маленькое и карманное. Поправляю кисточкой телесную помаду, которую только что нанесла, и думаю о приключениях. Если бы я спорила с собой, то осталась бы при мнении, что приключения для меня – как сырой рис для говнюка, которого им пытают, а читликс намного красноречивей любой булочки, которую я жую за обедом, в отривах и замках из карточных облаков, воздушных эвфем и принцев из темного прошлого, городских трущоб и царских приемов. Я бы скопытилась на первой же подставе или пробежке по городу. Совсем чуть-чуть, и я бы стала меланхоличной фотомоделью или курносой стервой, точащей ногти за хуавэй в офисе с писко. А скопытилась бы потому, что бегаю только глазами и мой спорт – курилка за раковиной в туалете.

Мельбурн меня почти задолбал и достал, как корову муха Цеце. Я зеваю за монитором и высовываю язык Радклифу. Тысячи тонн отчетов и писанины. Щелкаю выпрыгивающие окошки с бланками и документами. От них у меня рябит в глазах. Держу пари, себя также чувствуют клерки, работающие за бисквит и кред-инспектор.

Раскачивается скрипка и льется свирель, а я по-прежнему засыпаю. Еще чуть-чуть и я встречу рассвет. Он, как серая кошка, уже почти прокрался в свет моей лампы и прыскает мордой в первых сумерках, шуршит бланками и путается в ногах у первых коллег, вставших с постели потому, что пора делать сандвич и распускать сети, рыскать по офшорам и табло, пить кофе и нянчить разрывающийся телефон.

Запах. Тьма. Все еще прыскает желто-зеленый свет люминесцента. Ангелы и рюшки на рукавах, приснитесь всем клеркам и кнопкам. День оставил нас и стер из реестра все даты. Темная ночь, еще не сумерки, все еще спится добрыми снами. А я встречаю рассвет за хуавэй, серая мышь в черной-белой обертке из Мадан и Песко. Я – N, не видевшая красот и спящая за монитором, сутулящаяся за столом. Уставшая по утру. С чашками кофе и пустыми стаканчиками из-под Бакс. На моих губах лоск теплой помады, но красные глаза и синяки под глазами. Я ступаю на шпильках Ламода, как Оззи Осборн после ста двадцати пяти концертов, и все еще впереди. Снуют первые птахи, цокот башмаков и шпилек, путается в ногах серый кот в сумерках. Отсчитывают секунды белые часы с хромированным ободком. Суета и порядок за партами, в коробках из меловых картонок, переборок, как после звонка на уроки. Тишину вновь разрывает звонок телефона, пикают гаджеты, носится клерк из соседнего офиса, подавая чай боссу.

“Из всех вещей, которые я потерял, мне больше всего жаль свой мозг”. Оззи Осборн. Если бы не мой рассудок, то мой мозг остался бы в прошлом. Я так рада, что мне удалось себе поставить на стол кофе и протереть помаду, что ни один мужик больше не посмотрит на меня сегодня, как на Ингеборгу Дапкунайте, не говоря уже о Ширли-мырли, на которую они смотрят с привычной хандрой и сочувствием в голосе.

Я –N, хоть и жаркая кукла на солнце в песках Оаху. Hanauma Bay– мой дом, и ветер моя душа. Развевается флаг моих цветных билетов. Страсть в моих вулканах. Мои пики – жизнь, мои кратеры – сон Гекаты. Но только там… глубоко внутри.

Из всех красот, та яркая, которая самая серая и невзрачная. Одна она может дать жизнь тысячам других, которые рядом с ней, покажутся чудом в трезвом свете ничего не значащих мелочей. Одинокий мужчина – Том Форд.

Я думаю, никто не такая киноманка, как я.

Из всех вещей, которые мною потеряны, мне больше всего жаль своего прошлого. Но так всегда. И никто не будет одинок вместе со мною в том, что самое дорогое то, что сделано было не так или не сделано вовсе.

И хотя я еще не старая перечница, все к этому идет. А человек дождя не приходит. И я думаю о нем, как об одиноком. Перегорите все винтики и шпунтики у меня в голове. Еще один отчет и одно досье. Перегори вся проводка! Я все еще меланхолик, и у меня внутри горит водка.

А сегодня утром она стала чистой, светлой и зоркой. Прозора.

Еще пара сотен серых крыс и мышей. Еще одно мудило, не проснувшееся до конца и нудящее над моим ухом. Рада встрече, Мич. Как спалось? Мне? Нет. Я трудоголик. И смотрю Тома Форда в одиноком вагоне. Это не юмор, я так мечтаю о 90-х.

Впрочем, в шевроле на площади перед автокинотеатром в 60-х тоже было неплохо. Я бы сказала, но мне двадцать семь, и я все еще пью на ночь таблетки от алкоголя.

Доброе, доброе. Кому какое…

Дорогие друзья!

Если вы хотите поддержать участников конкурса, то для этого имеется прекрасная возможность.

Поделитесь своими впечатлениями в соцсетях. Для этого предусмотрены специальные кнопки.

Кроме того, на каждой странице есть форма: «Комментарии»

Пишите свои соображения по поводу прочитанного, оцените конкурсную работу, ваше мнение важно для наших авторов. В конце концов, пожелайте авторам удачи. 

А наши конкурсанты могут больше сообщить о себе, вступить в диалог с читателями.

Откроем секрет, члены жюри непременно будут обращать внимание на ваши комментарии.

Comments: 0