Сергей Карпеев

Карпеев Сергей Анатольевич,

59лет 

Казань 420073 Красная позиция 

Инвалид 2 группы с детства ДЦП

Занимаюсь литературным творчеством с 1994 года. Есть несколько книг крошечным тиражом, потому что на свою пенсию.

Участвовал в нескольких литературных фестивалях в Казани, Зеленодольске, Алатаре, Иногда печатаюсь в местных газетах и журналах, печатался также в Челябинске  и Петрозаводске

Литература помогает обретать новые знакомства, встречи и новых верных друзей, и помогает просто не умереть с тоски от одиночества, да и литературное признание – это неплохо. Пишу стихи (чаще для детей) реже – рассказы 

Номинация "ПРОЗА"

Капелька Прыг-Кап

Из блестящего никелированного кухонного крана вылетела светлая юркая капелька. «Прыг-Кап» – такое у неё было имя. Вместе с ней целым потоком вылетели такие же, как она, быстрые и весёлые капельки-подружки. Прыг-Кап повезло: она угодила прямо в тарелку, другие разбежались по раковине, а потом прямиком в огромную пропасть сливной воронки водопровода.

Прыг-Кап тихо лежала на дне обеденной тарелки среди остатков манной каши, которую не доела третьеклассница Лена, потому что очень торопилась в школу. «Фу, какая прилипчивая каша!» – едва подумала капелька, как в ответ услышала возражения Каши: «Я не прилипчивая, а вязкая, к тому же, витаминная, детям для здоровья очень даже полезная…»

Договорить Каша не успела. Проворные руки бабушки взяли тарелку, вымыли под быстрой струёй воды и поставили в сушилку. Наша капелька удержалась на поверхности тарелки. Уж очень ей хотелось посмотреть другой мир, тот, в который она попала из водопровода. Прыг-Кап капнула с тарелки в поддон и осмотрелась.

День, лениво перебирая стрелками часов, клонился к закату. Синяя ночь, робко выйдя из-за горизонта, смотрела грустными зрачками первых звёзд в окна домов уставшего города.

Неожиданно, гулко ударяя по крышам, с неба начали падать большие капли дождя.

– Что это? – испуганно задребезжала Тарелка.

– Это дождь! – с нескрываемой гордостью ответила Прыг-Кап.

Вдруг на оконном стекле появилась капелька дождя, точь-в-точь как наша.

– Ты кто? – спросила Прыг-Кап.

– Я капелька Прыг-Стук, – ответила незнакомка. – Прилетела из грозовой Тучи-Гремучи! Ведь Туча и Гром всегда ходят рядом. Гром страшно гремит, Туча обижается, плачет, и из её глаз льются светлые слёзы, которые называют дождём. Мы летим с большой высоты и поэтому сильно стучим по крышам домов и оконным стёклам.

– Да, – вздохнула капелька Прыг-Кап. – Мне бы так посмотреть на крыши, деревья и на всю Землю с огромной высоты…

Дождь кончился. Капля на стекле сбежала по оконной раме и легла отдыхать. Тем временем Лена вернулась из школы. Она помыла руки и налила в тарелку суп, чтобы поужинать.

– Ох, Тарелочка! – сказала Прыг-Кап, – опять у тебя гости.

– Такая у меня судьба, ответила Тарелка и обратилась к супу. – Ты кто?

– Суп, – промолвила жидкость жёлто-золотистого цвета с плавающими в ней овощами.

– А что это так здорово блестит? – поинтересовалась капелька.

– Я Сливочное Масло.

– Ой, какая прелесть, – восхитилась Прыг-Кап.

За разговором они не заметили, как бабушка вынула поддон и решила ополоснуть его. «Ну вот, опять я в раковине, опять по трубам…» – едва Прыг-Кап так подумала, как поток воды из крана смыл её и увлёк к новым приключениям…

Сказка о дружбе

На старой Берёзе, что стоит в поле у самой дороги, как обычно, осыпались листья, а один почему-то остался. Всё больше приходило на землю пасмурных дней. Всё чаще посещал поле мелкий затяжной дождь. Утренние заморозки серебром покрывали поле. Лист трепетал на ветке от ветра и мороза, но держался. Полетели с неба белые пушинки. Но берёзовый Лист и зиму перезимовал на родной ветке, и – о чудо! – весну встретил. Правда, стал он бурый, сморщенный, квёлый. И тут его обжёг заморозок, сорвал с ветки и швырнул на снег, а ветер погнал неизвестно куда вдоль поля. Воздух в марте холодный и влажный, но серое небо стало чаще проясняться. Иногда подлетала ворона, клевала сморщенный Лист и отскакивала в сторону. Никого кругом.

Однажды появились у берёзы подвыпившие мужчины в грязных фуфайках. И один мужик ударил по берёзе топором: уж очень ему приглянулась стройная красавица.

– Мне на баню в самый раз пригодится, – засмеялся он, обрубая с мёртвой берёзы ветки. – Пусть внуки в бане от души дышат духом берёзовым.

И остался на месте шумного белоствольного дерева один только грустный пенёк. Только несколько стариков и помнили о старой берёзе и о том сухом жёлтом листе, что улетел когда-то неизвестно куда. А ещё о нём помнила Пылинка, которая сорвалась с берёзы и совершенно случайно встретила в полёте нашего героя.

– Куда летим? – спросила она, легко присаживаясь на Лист.

– Не знаю, но я очень хотел бы помочь людям. Я слышал, что старые листья нужны им в саду для того, чтобы укрывать гортензии и розы.

– Ну и ну, – сказала Пылинка, – гортензии и розы укрывают на зиму, а сейчас уже март. Полетели лучше на огородные грядки, я знаю, где это. Ты будешь лежать вместе с другими жёлтыми листьями и не давать злым сорнякам расти. Чтобы они не мешали всяким овощам. А я буду рядом, и это будет наша дружба.

– Дружба – это хорошо, когда-то я дружил с Берёзой… – вспомнив об этом, Лист чуть не заплакал. – Но ничего… Устраивайся на мне поудобнее. Полетели на грядки к людям, показывай дорогу!

Сугроб

Опять забыли, а мороз на дворе, даже не мороз – морозище! Варежка-то детская – значит, какой-то шалопай без неё в детский сад пошёл. Да что варежка? Шапки, сумочки мне на себя принимать приходится. А иногда и чьи-то ноги из меня торчат. Да что греха таить – и другие части человеческого тела встречаются. Правда, их никто не теряет: полежат и уходят своей дорогой. А кто встать не в состоянии, те уползают, этот способ передвижения очень распространён у некоторых, особливо в пятницу вечером.

Что головой крутите? Наболело! Надо же мне кому-то душу свою снежную открыть! Много нас тут зима понаставила. Если метель ночью не поленится, мы к утру таких высот достигаем, вам и не снилось. Чистить дороги людям всегда недосуг.

Я с сотоварищами в семидесяти метрах от ресторана «Полёт» нахожусь. Однажды тут такое приключилось, шапкой своей белоснежной клянусь! А она у меня не шаляй-валяй, а ветрено-снежно-метельной работы.

Машина тут намедни подкатила, как положено, с бантами, лентами и с рыжеволосым пупсиком на капоте. Невеста, понятно, вся в белом, жених в костюме. Ну, и прямиком, значит, к «Полёту» нашему отправились – рождение семьи отмечать. Идут они, вдруг он ей и говорит, в смятении чувств, видимо:

– А хочешь, я тебя, моя милая, до крыльца ресторана на руках отнесу?

– Хочу, – отвечает! – а чего не хотеть-то! Транспорт, прошу заметить, бесплатный, опять же в туфельках по снегу, сами понимаете! Мороз тогда посильнее всякого прежнего был. На моей памяти, разумеется. А память у меня очень недолговечная, только на одну зиму и хватает её.

Поднял парень девушку на руки и – кувырк! – оба в сугробе лежат, ногами дрыгают. Насмеялись, набарахтались, дальше пошли. Ещё два шага сделали, и опять вижу – моему соседу макушку мнут. Снег у бедняжек и на руках, и на ногах, и в волосах сединки метели запутались. Встали, пошли и – что ты будешь делать! – опять лежат. Опять снег у них на лицах водой растекается. Уже и леденеть начали. Нитки сухой на одежде не осталось. Кое-как до крыльца добрались, отряхнулись и дверь в счастье своё распахнули. А в остальном свадьба была как свадьба. Долго ещё потом работники ресторана эти ледяные фигуры вспоминали. А я тем гордился, что к этому факту причастен был! Так-то вот!

Январь

На дворе январь. Тягучий, долгий и отвратительно скучный. Сколько этих нудных ледяных пришельцев пронеслось по узкой колее недолгой человеческой жизни! Не оставив следа или незаметной зарубки в просторах памяти. Только не совсем обычный в этом году январь.

На первый взгляд, тот же хрустящий снег, тот же злой задиристый петух во дворе с сиплым простуженным голосом. Тот же запорошённый снегом всеми покинутый автомобиль, одиноко грустящий под бабушкиными ставнями. Но если приглядеться, можно увидеть, как за деревенской околицей синий зубчатый лес зашептался с северным ветром. Застеснялся ветер, сложил в сомнение за спиной колючие вьюжные крылья и утих. А на смену ему с далёких южных гор примчался другой – озорной рубаха-парень. В тот же миг выглянуло из-за тяжёлых облаков заспанное солнце, и засверкало, заискрилось всё вокруг в его ясном свете.

Может, это и не солнце вовсе, а весёлый сказочник спустился на землю, лохматой бородой сметая с пути хриплые вьюги января? Тот сказочник из детских снов, хотевший только одного, это я уж точно знаю, можете поверить мне на слово, чтобы, перечитывая его звонкие сказки из старой потрёпанной книги, кто-то по-доброму и светло улыбнулся своим совсем не сказочным мыслям.

А может, в доме просто зазвонил телефон? Позвольте, а что в этом необычного? Сотни тысяч больших и маленьких телефонных аппаратов ежедневно трезвонят по всей стране. Где же тут повод для удивления? Возможно, что и нет этого повода вовсе. Но в доме на окраине деревни зазвонил телефон!

Трель долгожданных звонков, казалось, неслась отовсюду, и даже занозистый пол в старом доме негромко запел. А раньше скрипел, как ворчливый старик. Задвигались, заплясали неуклюже, постоянно сбиваясь и не попадая в такт заливистой песне, четыре стены дома. И хотя плыл январь за окном, поблекшие, потрёпанные молью невиданные цветы бойко распустились на настенном ковре, едва прочихавшись от пыли.

Ещё я видел, как закачалась люстра, и вокруг неё в весёлом хороводе запрыгали янтарные солнечные зайчики. А на потолке засияли крупные звёзды. Всё потому, что из трубки летели светлой вести слова. ОНА ПОЗВОНИЛА! В канун Рождества!

Женитьба

Я лежал на спине и думал о том, что тяжёлый послеоперационный период позади, и скоро, наверное, мне разрешат встать с постели. Люди за дверью громко разговаривали, шутили, кричали, плакали и ходили друг к другу в гости, благо в женские и мужские палаты вход был свободный.

Больничная палата, или, лучше сказать, комната, вмещала четыре или шесть кроватей, несколько старых деревянных тумбочек, которых постоянно не хватало на всех обитателей палаты, и умывальную раковину, прикреплённую к стене и обложенную белой кафельной плиткой.

Нас в палате было четверо. Четверо молодых парней, занесённых в эти мрачные стены волею судеб и обстоятельств. Генка Сиднев, разбитной деревенский парень, слыл неутомимым рассказчиком и балагуром. Часто по ночам можно было слышать его истошный крик:

– Сестра, сестра, дай таблетку, душа болит!

Толя Сериков – шофёр-дальнобойщик, бесконечно влюблённый в терпкий запах бензина и серую ленту дорог.

Третьим был Игорь Семёнов, четырнадцатилетний школьник, совершивший беспарашютный полёт со спины резвой карусельной лошадки на грешную землю.

И четвёртым был я, недоучившийся студент второго курса техникума бухгалтеров.

От нечего делать мы лежали на своих кроватях, перебирая обрывки старых газет, ещё хранивших вкус и запах съестных припасов, принесённых родными из дома. И старались найти в них что-нибудь интересное, какой-нибудь юмористический рассказ или квадратик кроссворда, ещё не тронутый ничьим карандашом.

Однажды дверь в нашу палату широко распахнулась, впустив толпу гомонящих людей. Впереди этой весёлой толпы стояла толстая женщина и держала за руку маленькую худенькую девушку, почти подростка. Девушка была одета довольно странно для больничных апартаментов. От плеча её наискосок свисала белая простыня, напоминающая одежду римских патрициев. С кудрявых рыжеватых волос спадала белая фата, искусно сделанная из куска марли. Вокруг пояса девушки тоже была повязана марля, видимо, изображавшая юбку невесты.

– Ах, эта свадьба, свадьба пела и плясала, – задорно пропела женщина, подводя девушку к моей постели. – Вставай, Серёга, женить тебя будем! Невесту тебе привела, Ирой зовут, а то лежишь тут – глаза в кучу.

– Не Ира, а Ирина Васильевна, – с вызовом произнесла девушка. – Ну, встанешь что ли? Мы тут пришли с тётей Надей, а ты…

Пришлось, сделав героическое усилие, преодолевая боль, встать, одной рукой держась за кровать, а другой обнимая невесту.

– Поздравляем, поздравляем, счастья, радости желаем! – дружно прокричала толпа.

– Живите дружно, не ругайтесь, – пропищала маленькая девочка, стоявшая рядом со мной.

– Венчается раба божья Ирина, – загремел бас Толи Серикова. – Согласна ли ты в горе и в радости быть женой раба божьего Сергея свет Анатольевича?

– Да, согласна, согласна, раз привели!

– А ты, раб божий Сергей, согласен ли быть….

– Согласен, согласен, – не выдержал я.

– Да подожди ты, – цыкнула на меня невеста.

– Начали! – раздалась команда, и на наши с Ириной головы посыпался дождь из залежавшихся карамелек.

Потом была такая же бесконечная больничная жизнь с той только разницей, что в палату к «жене» я теперь мог заходить в любое время. И если строгая медсестра, держа в руке шприц, иногда преграждала мне дорогу, пропуском были слова: «А я иду к своей жене!»

Хорошо помню день нашего с Ириной прощания. Я выписывался из больницы, все необходимые формальности, связанные с этим приятным делом, были выполнены, и я зашёл в палату попрощаться с «женой».

Ирина лежала на кровати, уткнув рыжую голову в подушку.

– Уезжаю, – сказал я, – до свидания, – и ещё массу ненужных, но необходимых в таких случаях слов.

Из недр подушки вдруг послышалось:

– Да, пошёл ты… – и дальше – шлейф непечатных выражений.

От моей знакомой сильно пахло табаком, а курила она в тех редких случаях, когда была чем-то расстроена.

Выходя из ворот больницы, я обернулся и посмотрел на окна грустного дома, где провёл без малого десять месяцев своей жизни. В окне второго этажа, расплющив курносый нос о стекло, стояла моя Ирина.

Где она теперь, я не знаю. На память о ней осталась только небольшая фотография. Фотография девушки в больничном саду с надписью на обороте: «Серёжке на долгую память от Иринки, вспоминай иногда, чем никогда. 19 лет».

Номинация "ПОЭЗИЯ"

ГДЕ СПИТ РАК?

 

Спит у берега камыш,

На воде – кувшинки.

Рак усатый, где ты спишь,

На какой перинке?

 

Где ты дремлешь до утра?

Если там подушки?

Может быть, совсем не зря

Квакают лягушки –

 

Разгоняют песней мрак,

Колыбель качают

И к тебе за просто так

Сны домой пускают?

 

Тьму ночную над рекой

Ветерок колышет

Спит усатый глубоко

И меня не слышит.

 

 

ДОЖДИК И КОРОВА

 

Дождик лил сегодня снова,

Говорят, как из ведра.

Подошла ко мне корова:

Помолчав, сказала, - Да

 

Я траву люблю сухую

Рядом с солнечным лучом,

А совсем и не любую –

Мне не надо под дождём,

 

Чтоб трава густая мокла,

Ни к чему мне в ней вода.

Пусть промокнут крыши, окна,

А в траве – чтоб ни следа

 

Не осталось. Мне же ужин

Нужен, друг, совсем сухой!

Пусть вокруг все лягут лужи,

Но травинки – ни одной.

 

Чтобы лужа не задела

Ни сегодня, ни потом:

Заходи, - сказал я смело,-

Заходи на ужин в дом!

 

В нашем доме есть печенье,

Пастила и мармелад,

И вишнёвое варенье,

И компот, и шоколад.

 

А большую банку мёда

Привезли мы из Москвы.

Ей уже четыре года…

«Мне бы горсточку травы… -

 

Мне корова тут сказала –

Мне трава, - компот и мёд

Я от дождика устала

Ну когда же он пройдёт?..»

 

 

РВАНЫЕ ФУФАЙКИ

 

Все коровы улеглись

Посреди лужайки,

Ждут, когда придут на луг

Рваные фуфайки.

 

Были тут, как штык, с утра,

Потом пахли, гарью,

Изо рта у них несло

Несусветной дрянью.

 

Видно что-то да не то

Съели за обедом,

Видно что-то да не то

Выпили при этом.

 

Все коровы улеглись

Посреди лужайки,

Ждут, когда придут на луг

Рваные фуфайки.

 

А фуфайки, как на грех,

Все в хлеву уснули,

И бутылки в ряд стоят,

Точно в карауле.

 

Про пастуший труд сказал

Я вам без утайки.

Да, вот так коров пасли

Рваные фуфайки

 

 

ТИТАНИК 

 

УРА! Издали книгу!

Возьмите почитать.

Готов вам, не торгуясь,

За дешево отдать.

Нет, не возьму рублями,

Мне доллары в ладонь.

О чём? – Скажу вам честно –

Про воду и огонь,

И про любовь, конечно,

Про мужество и честь.

Взгляните на обложку:

Моё там имя есть

Меня смышленым Джоном

Прозвали мать с отцом,

На корабле «Титаник»

Я был истопником.

Теперь года проходят:

Не боцман, не матрос,

Ко мне приходит часто

Проклятый склероз, 

Чтоб растревожить память,

Не вздрогнуть: - Ой, забыл,

Не месяцы, а годы

Не ел я и не пил.

Спешил поведать людям,

Что юный ловкий был,

Истопником работал –

«Титаник» я топил. 

 

 

***

 

Человеку надо много:

Крепкий тополь у порога,

День, повернутый к весне,

Лучик солнце на блесне.

 

Человеку надо много:

Надо песен для души,

Если вдаль зовет дорога,

С песней ты по ней иди

 

С песней обойти возможно,

Постаравшись, шар земной.

На Эльбрусе спеть нам можно

Или даже под водой.

 

Говорят, что с песней как-то,

Если летопись не врет,

Мы в серьезность верим факта –

Космонавт шагнул в полет.

 

Песня радость, песня горя,

Песня счастья малахит,

Пусть всегда, не зная горя,

Песня добрая звучит!

 

 

ШКОЛА ЛЕШИХ

 

Школа леших там, где горка,

Там, где горка и ручей.

Там уроком первым – порка,

И ведёт его Кощей.

 

Говорит он, хоть невнятно,

То картавит, то сипит,

Лешим маленьким понятно:

Порка зло вокруг творит.

 

Зла на свете не хватает,

Говорит Кощей, легко

Порка очень помогает

Нам в руках держать добро.

 

Тут встаёт девчонка Лена:

Плащ зелёный, башмаки,

Говорит: «Нужна замена

Порки злому вопреки.

 

Предлагаю выпить капель

Пять, двенадцать, тридцать пять,

Пузырёк купить у цапель,

Доброту чтоб укреплять».

 

Лену выгнали из школы

Там, где горка и ручей,

В школе той враньё, уколы,

Много шума и камней.

 

Но девчонка не в обиде.

Лишь чуть-чуть подождала

И, вы строго не судите,

В школу Золушек пошла.

 

В этой школе дел немало:

Надо гладить и стирать,

Только Лене в радость стало

Просто людям помогать.

  

Comments: 0