Валеев Марат

Валеев Марат Хасанович

68 лет,  г. Красноярск

В профессиональной журналистике с 1972 года. Закончил факультет журналистики КазНУ им. Аль-Фараби, г. Алма-Ата. Работал в газетах Павлодарской области, Красноярского края. В результате тяжелого заболевания (атеросклероз сосудов нижних конечностей) в декабре 1997 г. была ампутирована нога на уровне верхней трети бедра. Инвалид второй группы с 1999 года. Продолжая работу в газете «Эвенкийская жизнь», освоил протез. Правда, в результате снижения мобильности перестал летать в командировки от газеты в таежную глубинку, но творческую активность при этом не снизил и оставался лучшим сотрудником газеты. В августе 1998 года был назначен главным редактором газеты и оставался на этой должности вплоть до ухода на пенсию в 2011 году. В настоящее время живу в Красноярске. Несмотря на то, что приходится постоянно лечиться и минимум как два раза в год укладываться в больницу, продолжаю сотрудничать с некоторыми газетами и журналами, пишу статьи, очерки,  рассказы и юморески. Творчество позволяет мне чувствовать себя востребованным, находиться на гребне жизни.     

Номинация "ПРОЗА"

Дядя Ваня

С тунгусом дядей Ваней со странной, на первый взгляд, кличкой «Бляха-муха», журналист местной газеты Сергей познакомился в окружной больнице – лежали в одной палате. Это был маленький пузатый крепыш лет шестидесяти с седым бобриком волос, коричневым от загара лицом и хитроватым прищуром смородиновых глаз. Когда Сергей поближе узнал соседа по койке, то сразу нашел объяснение его прозвищу Бляха-муха: так дядя Ваня иногда беззлобно поругивался. И это было его самое крепкое ругательство, что и было на самом деле странным.

Но чем по-настоящему привлек внимание Сергея дядя Ваня сразу – так это деревянным самодельным протезом вместо ноги, упрятанным в зеленую спортивную штанину, примотанную снизу к деревяшке медной проволочкой.

Дядя Ваня оказался неунывающим и очень живым человеком. Он резво култыхал по палате, коридору, при каждом шаге ныряя вниз (видимо, самодельный протез был коротковат), то и дело задирал своих соседей. Часто уходил в холл играть в шахматы, держа под мышкой громыхающую фигурами истертую доску; время от времени громогласно ругался с кем-то из персонала хирургического отделения.

Устав култыхать туда-сюда, дядя Ваня заваливался на кровать, и тогда протез с резиновой нашлепкой внизу грозно торчал в сторону двери как ствол крупнокалиберного пулемета. Устраиваясь на ночь, дядя Ваня сбрасывал с плеча лямку, с помощью которой держалась на культе эта деревяшка, освобождался и от самого протеза вместе с надетой на нее спортивной штаниной, и грузно умащивался поудобней. При этом из-под одеяла то и дело высовывалась бледная толстая культя, за которую невольно цеплялся взгляд Сергея.

Вольготно разложив обширный живот, дядя Ваня почти тут же засыпал. А Сергея донимало нездоровое любопытство (у самого к тому времени заболели ноги, особенно левая, и лечащий врач все время пугал: «не бросишь курить, оттяпаем к чертовой матери!»): как же это дядя Ваня дошел до жизни такой?

И однажды, смущенно покряхтывая, спросил его об этом. А дядя Ваня просто и буднично ответил:

- Из-за белой горячки, бляха-муха!

- Как это? – не понял Сергей. И дядя Ваня рассказал.

Где-то в семидесятых годах, когда он жил на отдаленной таежной фактории Учами и особенно крепко «зашибал», посетила его белая горячка. И дядя Ваня, не помня себя, ушел с фактории в тайгу.

- Мороз – под шестьдесят, а я гуляю себе по тайге, «белый, совсем горячий», бляха-муха, - неспешно рассказывал он. – Сразу не замерз потому, что как раз перед запоем жена одела меня во все новое меховое, сама пошила. Два дня искали меня, а нашли, когда я уже отморозил ногу. Потом уже ругал бабу: зачем так тепло одела, лучше бы сразу замерз…

Дядя Ваня поерзал на кровати, отмахнулся от назойливой мухи и продолжил:

- Сначала отрезали только ступню. Встал на протез – сам, между прочим, выстругал! - даже в тайгу на охоту на нем бегал, однако. Все нормально было. Да сам дурак…

- Это почему же?

- Эй, Прокопий! Пошли курить! – вдруг без всякой связи со сказанным оглушительно крикнул дядя Ваня в сторону мирно дремавшего соседа.

Когда Прокопий от неожиданности подскочил на кровати и что-то сердито пробормотал по-эвенкийски, дядя Ваня радостно захохотал:

- Не хочет: говорит, я не затем в больницу приехал за триста верст, чтобы гробить свое здоровье. Через раз курит, бляха-муха. Молодец!

Он откашлялся и вернулся к своему рассказу:

- Гостевал я как-то в Туре. Ну и поплыл со знакомыми мужиками на рыбалку. Врезали, конечно, - не без этого. Да и перевернулись на лодке. Никто, правда, не утонул, все выплыли. Ну вот, топаю я, значит, по поселку мокрый, но веселый – не протрезвел еще. А навстречу землячка, тащит куль с чем-то. Помоги, просит, донести. Как не помочь? Оттащил куль, куда она сказала. А она попросила еще пару ящиков с консервами принести из магазина. И их притащил, здоровье-то вроде тогда было еще у меня. А протез внутри мокрый, да еще грязь туда попала, вот я и натер культю. Сначала внимания не обращал. Но болит все сильнее и сильнее, бляха-муха. Я в больницу. Оказывается, заражение началось. Ну и отхреначили этот гнилой кусок. Не проходит. Другой кусок ноги отпилили. И так – шесть раз подряд, только выше колена заражение прекратилось…

Сергей поежился, представив весь этот ужас. А дядя Ваня лукаво щурится, как ни в чем не бывало:

- А хочешь, расскажу, как я за новым протезом в Красноярск ездил?

- Хочу, конечно.

Сергею нравится слушать дядю Ваню. Как многие эвенки, он не лишен художественного воображения и при рассказе подбирает точные и емкие фразы, обороты, к месту лепит эпитеты, так что живо представляешь себе все, что он тут «буровит». Хотя чувствуется, что не врет – так не соврешь.

- Вот, значит, выписали мне и Никите (забыл фамилию, бляха-муха, но ты его должен знать, он начальником по всем инвалидам в Эвенкии) направление в Красноярскую «протезку», и полетели мы с ним. Никита меня сопровождал и отвечал за меня. Ну, сняли с меня в «протезке» размеры, сказали, что примерка через месяц – очередь большая. Можно было там же, где протезы делают, пожить – койку давали, кормежку. Да не захотел я – в тайге самые заготовки начались, а я тут буду валяться целый месяц, бляха-муха?

Ну, Никита отвез меня обратно в порт, купил билет и велел, чтобы я без него летел, а я, говорит, останусь пока, дел еще много в Красноярске. Ну и ладно. Походил я туда-сюда по порту, что-то мне скучно стало, бляха-муха  А до самолета моего еще три дня – на раньше билетов не было. Ну, я друзей тут же нашел и за один вечер пропил все деньги, веришь?

- А чего тут не поверить-то, - пожал Сергей плечами, на своем опыте зная, как обычно спасаются от скуки северяне в красноярских аэропортах, сутками ожидая своего рейса.

- Н-да-а, - задумчиво тянет дядя Ваня. – Утром просыпаюсь на лавке в зале ожидания. Голова трешшит, жрать охота, а в кармане – ни копья, бляха-муха. Ходил, ходил по порту – ни одного вчерашнего приятеля не найду, ни одного знакомого. А живот-то уже к позвоночнику липнет.

Поднялся на второй этаж в буфет, поглядел, чего там есть на прилавке и как люди жуют – чуть слюной не захлебнулся, бляха-муха! Эх, как же муторно стало! Брожу потихоньку по залу, думаю: какая все же паскудная эта штука – жизнь: вчера был богатый и поддатый, а сегодня нищий и, как его, без пищи! Во, ты давай записывай за мной!... И вот смотрю, на одной из лавок сидят два молодых азиата, о чем-то тихо лопочут и трескают колбасу с хлебом, бляха-муха!

А у меня глаз на людей наметанный, сразу вижу, кто путевый, а кто сволочной. Эти парни показались мне нормальными. Покрутился я около них, набрался духу и говорю: «Ребята, хотите – верьте, хотите – нет, но я подыхаю с голоду и деньги кончились. Дайте пожевать чего-нибудь, если не жалко». Они посмотрели на меня, о чем-то гыр-гыр между собой (оказалось, это были казахи, в Норильск зачем-то летели), и отрезают мне хлеба, отламывают кусок колбасы и наливают из термоса горячего чая, бляха-муха!

Дядя Ваня просветленно улыбается:

- Хорошие, душевные ребята попались. А я нет, чтобы поесть, поблагодарить да отчалить, еще и принаглел. Чавкаю колбасой да приговариваю: «Эх, закуска какая пропадает почем зря. Сейчас бы еще стопарик, здоровье поправить…»

- Ну ты, дядя Ваня, даешь! – осуждающе заметил Сергей.

- Во-во! – оживленно завозился на кровати дядя Ваня и сел, отчего деревяшка его, описав полукруг, нацелилась Сергею в живот. – Другие бы, если и не напинали, то матом послали бы точно. А эти опять – гыр-гыр, вытаскивают из сумки бутылку водки, открывают ее и наливают мне полную кружку. Представляешь, бляха-муха?

Голос дяди Вани подрагивает от возбуждения, и Сергею нетрудно представить, что творилось у него в душе тогда.

- Выпил я, закусил, - передохнув, продолжает дядя Ваня. - И попросил ребят далеко не уходить – рейс у них только через несколько часов был. Спустился к кассам и сдал билет.

- Да ты что, дядя Ваня? – изумленно подпрыгнул Сергей на койке.

- Не мог я так просто отпустить этих ребят, не по-русски было бы. (Ну да, подумал Сергей, разве могли два казаха и эвенк расстаться не по-русски, бляха-муха?). Набрал водки и к ребятам: давайте, мужики, теперь я вас угощаю. Отнекивались они, отнекивались, но все же по соточке со мной выпили, больше не стали.

А у меня уже душа нараспашку, потому как я снова богат и счастлив. Шарахаюсь по аэропорту на костылях – деревяху свою дома оставил, - меня уже штормить начало, и чтобы не разбить бутылки, если вдруг упаду, я рюкзак с вещами и водкой таскал за собой волоком.

Сергей представил эту картину и сдержанно хохотнул.

- Снова кучу друзей нашел, - воодушевленно повествовал далее дядя Ваня. - А раз пошла такая пьянка – то режь, как говорится, последний огурец, бляха-муха! В общем, просадил я и эти деньги. Снова просыпаюсь на лавке больной, голодный и злой. И опять ни друзей вчерашних, ни денег. И самолет мой уже улетел. Что делать?

- Да, дядя Ваня, уж попал ты, так попал, - сочувственно заметил Сергей. – Как выпутался-то?

- Одна надежда была на Никиту, - вздохнул Иван. - В этот день как раз был мой рейс на Туру, и Никита, помнится, говорил, что в субботу улетит домой. Вот один автобус приехал из города, второй, третий, а Никиты все нет и нет, бляха-муха. Вот уже и регистрацию объявили…Смотрю, наконец появляется мой Никита. С полными сумками, да еще с рюкзаком за плечами – набрал дефицита, барыга, тогда же, в восьмидесятые-то, плохо со всем было. Заходит он в зал. А я свешиваюсь с балкона и кричу ему: «Эй, боэ, (друг – эв.), ты почему опаздываешь? Я уже устал тебя ждать». Так Никита даже сумки поронял, покраснел и матом на меня на весь аэропорт:

«Ты почему, нехорошая твоя тунгусская мама, не улетел?» А я ему: «Не ори, я билет потерял, бляха-муха». Только спустился к нему, он как даст мне по лбу при всех и кричит: «Знаю я, как ты билет потерял! Пропил ты его…»

Я шибко обижаться на него не стал, думаю: «Ори – не ори, а за меня отвечаешь, обязан доставить обратно, где взял…»

…Сергей уже больше не мог сдерживаться и захохотал во все горло, хихикал и окончательно проснувшийся Прокопий, тоже внимательно слушающий эпопею дяди Вани. . .

– Смотрю, Никита к одному знакомому сунулся, к другому, третьему и побежал в кассу, - довольный произведенным впечатлением, продолжал дядя Ваня. - Прибегает весь мокрый. «Бери, - говорит, - хоть мой рюкзак, что ли, скотина, да пошли на посадку». Ну, прилетели в поселок. «Тебе, - говорю, рюкзак прямо домой занести?» А он аж затрясся: «Пошел ты! – кричит. – Чтобы я тебя больше не видел, козел одноногий…»

Дядя Ваня озабоченно нахмурился:

- Однако до сих пор на меня сердится. А мне ведь скоро снова за протезом ехать. С ним, что ли, опять?

С Никитой эти малахольным? Так на него же никаких нервов не хватит, бляха-муха!

У Сергея уже живот болел от смеха и в ответ он лишь беспомощно мотал головой.

Дядя Ваня взъерошил свой седой бобрик, потом неожиданно спросил:

- У тебя конверта, случайно, не найдется? Надо кое-кому написать.

Он сполз с кровати, сделал пару шагов к выходу и обернулся:

- Как-то лежал здесь, только в другой палате. Дай, думаю, жене напишу. Написал. А делать все равно нечего, времени навалом. Ну-ка, думаю, напишу я еще и первой своей жене. Развелся я с ней, она в Байкит уехала, сын у меня от нее там, взрослый уже. Написал. Отправил оба письма. Потом приезжаю домой, в Нидым. Жена дуется. В сельсовет меня зачем-то вызывают. Как всыпала мне там наша председательша по первое число! Оказывается, я конверты перепутал, и письмо к первой жене попало ко второй, то есть нынешней, и наоборот. Во как, бляха-муха!

Дядя Ваня топнул деревяшкой, насаживая ее плотней на культю, и бодро затопал к выходу…

Потом он неожиданно исчез. Оказалось, что его досрочно выписали за нарушение больничного режима – дядя Ваня сходил к своим знакомым, «накушался» у них водки, а ночевать все же решил вернуться в свою палату. Больницу на ночь уже закрыли, дядя Ваня орал, орал под дверью, чуть не выломал ее, утром дежурная медсестра обо всем доложила заведующему отделением, и он выгнал дядю Ваню. Сергей был в физкабинете на процедуре, когда мрачный дядя Ваня прикултыхал в палату, собрал свои вещички и скорбно потянулся на выход. Больше Сергей его не видел.

Но спустя несколько лет дядя Ваня снова «прорезался». Сергей к тому времени написал о нем рассказ и тиснул его в местной газете. Оказывается, дядя Ваня этот рассказ прочитал и прислал в редакцию письмо, в котором благодарил за внимание к своей скромной персоне, а еще поругал Сергея за какую-то вольность или неточность. А также он сообщал, что поскольку стал полным вдовцом – к тому времени и вторая его жена перекочевала в «нижний мир», - то его определили на жилье в «стардом», окружной интернат для престарелых и инвалидов в поселке Ванавара, на юге округа.

Дядя Ваня также расписал, как ему сейчас хорошо живется в стардоме.

Прочитав это письмо, Сергей хохотал, приговаривая: «Ну, дядя Ваня, ну, жук! Узнаю!» А писал дядя Ваня буквально следующее: «…Сообщаю, что живу в стардоме шесть лет. Так-то можно жить, в чистоте, тепле для лентяев. Я за эти годы сделал 25 топорищ с насадкой и 20 ондатр выделал для шапок, вот и вся моя работа. Знай жри и спи. С питанием хорошо и с одеждой, за нами убирают санитарки, живем в комнатах по два три человека. Я сошелся с одной бабкой, чтоб не скучать. Пенсии получаем 25%, остальное идет интернату. С пенсии маленько гуляем, дня три, четыре. Многие потом попадают в милицию, а мне Бог не дал, чтобы входить в милицейские двери, чтобы кто меня трогал. Однажды 35-летний мужчина меня пьяного уделал, а наутро я его отколотил в столовой, бляха-муха, чтобы остальным было понятно. И сейчас меня никто не трогают, потому что боятся. Теперь все работники нашего стардома меня уважают, особенно директор…»

Дальше хитрый дядя Ваня просил отблагодарить в газете от его имени «нужных» ему в интернате людей – в первую очередь директора, затем завхоза, заведующего кухней. «Жить-то надо и здесь, - философски завершал он свое письмо. – Так ведь, Серега?»

Сергей посмеялся, но благодарственное письмо за подписью дяди Вани (исключив некоторые подробности) к печати все же подготовил и сдал его в очередной номер газеты. А узнав, что в окружном центре в это время находился директор «стардома», разыскал его и взял интервью по делам интерната – наверняка для дяди Вани это лишним не будет, бляха-муха!..

Судьба разведчика

– Слушай, а давай напишем Колю, а?

Алексей Иванович Кокоулин глядел на меня с хитроватым прищуром. После того как я написал о нем очерк в нашей газете как о фронтовике, мы подружились, и этот геройский старикан иногда заходил в редакцию «Эвенкийской жизни». Когда просто потрепаться, когда пожаловаться на проблемы.

Впрочем, серьезная проблема у него была одна: жилье. Вернее, отсутствие оного. Ветеран Великой Отечественной жил один в развалюхе, бывшей до войны… конюшней, и переделанной под жилой дом.

Лачуга эта была холодной, ее все время надо было топить, чтобы не замерзнуть.

Привозную воду надо было своевременно перетаскивать из уличной бочки в домашнюю, прозеваешь – и на сорока-пятидесятиградусном морозе она за считанные минуты промерзнет до дна, а потом выколачивай ее.

Был Кокоулин помоложе – сам со всем справлялся, не роптал. Ну а когда перевалило за семьдесят, стал просить у местных властей предоставить ему благоустроенное жилье. Ну а что, имел право!

Да вот только чиновники все кормили его обещаниями. Или предлагали жилье вроде получше, поближе

к центру столицы Эвенкии, но все с той же ненасытной печкой и с железной бочкой для привозной воды во дворе.

И я писал в газете о проблеме ветерана. Но ушли те времена, когда на газетные публикации местные власти обязаны были реагировать и принимать по ним конкретные меры. Их просто игнорировали. Или пренебрежительно отмахивались. Да и недолюбливали местные власти Кокоулина. Дед был откровенным хулиганом.

Семьи у него не было (с женой давно уже развёлся, а единственный сын жил в Красноярске и напрочь забыл

об отце), и Кокоулин нередко устраивал дома загулы – с бабами, с драками, со стрельбой. Как-то ранил из ружья непрошеного гостя. Да и в него стреляли, чудом уцелел.

А когда Алексей Иванович шел в очередной раз в мэрию по поводу своего жилья, там все от него просто прятались. Потому что бывший фронтовик в гневе и выражений не подбирал, и за грудки мог схватить

и потрясти.

В общем, многим Кокоулин не нравился. Но мне он импонировал своей живостью и непосредственностью.

Да и не уважать его за боевое прошлое было просто нельзя. Воевал Алексей Иванович как истинный сибиряк, бесстрашно, с выдумкой.

В действующую армию он был призван в сентябре 1942 года из деревеньки Абакумовка Иланского района,

в Канске прошел подготовку и в октябре попал на Калининский фронт рядовым стрелком.

Под Великими Луками в конце 1942 года разгорелась ожесточенная битва между силами 3-й Ударной армии,

3-й Воздушной армии и вражеской группы армий «Центр», вошедшая в историю Великой Отечественной войны как Великолукская операция.

– Ты понимаешь, раз семь или восемь брали мы этот город и снова отдавали немцам. Вот как сшиблись. Мясорубка была страшная – от некоторых наших полков, веришь ли, к концу сражения за Великие Луки оставались считанные бойцы, – рассказывал мне Алексей Иванович Кокоулин на диктофон.

Во время очередной атаки на ощетинившиеся плотным огнем немецкие позиции что-то ударило Кокоулина

в переносицу. Лицо его, глаза мгновенно оказались залиты кровью. Ничего не видя перед собой, боец беспомощно остановился, начал протирать глаза. А наступающая рота ушла вперед. Кокоулин вынужден был, поминутно спотыкаясь, почти на ощупь добираться до санбата. Здесь женщина-военврач извлекла из его переносицы маленький осколочек, промыла и зашила рану.

– Все, боец, можешь идти в строй. Считай, что тебе повезло, ведь мог и глаза лишиться, – сказала она. Тот подхватил винтовку и назад, к своим. А от его второй роты, как, впрочем, практически и от всего полка, ничего почти не осталось – все были выбиты в той атаке. Наверняка и для Кокоулина здесь все и навсегда бы закончилось, если бы не это ранение.

Затем было переформирование, и Кокоулин угодил в расчёт противотанкового 76-миллиметрового орудия ЗИС-3, наводчиком, для чего прошел специальное ускоренное двухнедельное обучение. В составе той же 3-й Ударной армии Калининского фронта принял участие в Невельской операции. И здесь бои велись не менее тяжелые, чем под Великими Луками.

Отбивая одну из контратак немцев, расчёт Кокоулина расстрелял по живой силе и подбирающимся все ближе немецким танкам все снаряды, а в это время зашедшие с левого фланга стальные чудовища стали гусеницами вытаптывать расположение батареи, поливать фактически обезоруженных (что сделаешь с винтовкой против танка?) и разбегающихся артиллеристов пулеметным огнем.

Одну свирепо урчащую машину Кокоулин сумел подорвать противотанковой гранатой. А дальше видит: все, хана! В живых на батарее осталось только трое. Ни от насевших танков отбиться нечем, ни к своим ходу нет, отрезаны. Артиллеристы пробрались в блиндаж командира батареи (сам комбат был уже убит к тому времени), притаились там – авось пронесёт. И тут же раздался лязг гусениц, гул работающего мотора, затрещали бревна наката, и под тяжестью танка крыша блиндажа просела и накрыла находившихся внутри бойцов.

– Дальше я уже ничего не помнил, потерял сознание, – рассказывал Алексей Иванович. – Потом немцев погнали назад, и кто-то из пехотинцев услышал стоны из заваленного блиндажа. Нас раскопали, один из троих был уже мертвый. Я очнулся потому, что врач санбата стал выковыривать у меня изо рта, носа землю. С контузией, сильно помятый, я был направлен в Наро-Фоминский госпиталь...

Молодой здоровый сибиряк быстро шел на поправку  и вскоре вернулся в свою часть. А в ней – новые люди, новое командование, орудия – и те другие, более совершенные. Алексей пошел к командиру батареи, тоже новому, доложил, что вот, вернулся из госпиталя. Правда, без сопроводительных документов. Зато досрочно.

– А меня – на кухню, хозрабочим, так сказать. Дескать, долечивайся пока здесь. А там посмотрим, на что ты годен, – сердито пыхтя, делится теми давними, но по-прежнему волнующими его кровь воспоминаниями Кокоулин.

Но вскоре судьба его сделала крутой поворот, как это не раз уже случалось с Кокоулиным на фронте. На кухню заглянул командир дивизионной разведки, состав которой во время последней неудачной вылазки за линию фронта был почти весь выбит. На войне все ходят на грани между жизнью и смертью, а разведчики – особенно. Поэтому, набирая людей в разведку, все же спрашивали их согласия. Доброволец знает, на что идет, а насильно зачисленный в ответственный момент может и подвести товарищей.

Начальник разведки с удовольствием оглядел плотную, коренастую фигуру Кокоулина, отметив про себя, что этот парень явно не робкого десятка, и спросил:

– Ну что, сибиряк, пойдёшь ко мне в разведку? Знаю, знаю, что ты сибиряк, что воюешь ладно. Нам такие нужны...

– Так меня же, вот, на кухню наладили, – обиженно ответил Кокоулин. – Сказали, чтобы поправлялся здесь.

– У нас поправишься. Главное для меня знать: согласен ты пойти в разведчики или нет?

– Конечно, согласен, товарищ майор! – Кокоулин пнул ведро с картофельными очистками. – Сколько можно

с этим воевать?

Так в 1944 году, в начале Витебско-Оршанской операции, Алексей попал в разведку. И уже вскоре смог проявить себя здесь как бесстрашный, находчивый лазутчик. При освобождении Борисова он в составе головного дозора, в котором было шесть разведчиков, в одной небольшой деревушке обнаружил поджидавшую наши наступающие войска засаду. Сам Кокоулин так рассказывает об этом:

– Вошли мы в деревушку, все вроде тихо. Можно давать сигнал, чтобы и часть втягивалась. Но тут мне навстречу, откуда ни возьмись, выходит мужик непонятно во что одетый: наполовину в военном, наполовину

в штатском. Приветствует нас, завязывает разговор на чистейшем русском. Но что меня насторожило: чисто выбрит, и одеколоном от него пахнет. Это откуда же в деревне такой франт? И замечаю за плетнями, за домами какое-то движение. Все ясно: перед нами переодетый немец или кто он там, заговаривает зубы, чтобы разведку или снять без шума, или взять живьем...

Ничего из этой затеи у немцев не получилось: разведчики подняли такой татарам, что и чертям, наверное, тошно стало. Отбиваясь от наседавших гитлеровцев, Кокоулин расстрелял все рожки из своего автомата, потом выхватил пистолет...

Разведгруппу отбила заслышавшая перестрелку передовая рота наших войск. Засады у немцев не получилось, они были смяты и выброшены из деревеньки. Потери у красноармейцев, конечно, в этом бою были. Но если бы часть попала в засаду, их было бы намного больше.

Основную ярость гитлеровцев на себя приняли разведчики, четверо из них погибли в той неравной схватке,

в живых осталось двое – Алексей Кокоулин и его земляк, тоже из Иланского района, Алексей Лусик.

Их пожелал увидеть лично командир дивизии – генерал-майор, Герой Советского Союза Г.И. Карижский. Разведчики выглядели неважно – оборванные, окровавленные (у Кокоулина был сильно распорот на одной руке то ли штыком, то ли ножом большой палец, кисть второй руки была разбита рукояткой парабеллума, которой разведчика пытался достать по голове немецкий офицер), но перед генералом они держались браво.

– Молодцы, гвардейцы! – сказал им генерал. – Правильно, воевать надо не числом, а умением! Спасибо, что обнаружили засаду! Всех представляю к наградам.

За ту разведку Кокоулин получил орден Отечественной войны. А сколько таких вылазок было ещё впереди! Разведчик принимал участие в освобождении Белоруссии, воевал в Восточной Пруссии, и совершил еще немало, не побоимся этого слова, подвигов.

Не все они были отмечены высокими правительственными наградами, да это и немудрено: ведь у разведки, что ни вылазка, то подвиг, никаких орденов и медалей не напасешься. А вот благодарностей от Верховного Главнокомандующего И.В. Сталина, красочных, отпечатанных типографским способом, не жалели. У Кокоулина их было великое множество, но до встречи со мной он сумел сохранить только пять, которые решил передать

в окружной краеведческий музей: «За прорыв обороны и вторжение в Восточную Пруссию» от 23 октября 1944 года, «За взятие города Инстенбурга» от 22 октября 1945 года, «За разгром Восточно-Прусской группировки юго-западнее Кенигсберга» от 29 марта 1945 года, «За взятие Кенигсберга» от 9 апреля 1945 года, «За овладение городом и крепостью Пиллау» от 25 апреля 1945 года…

Есть у Кокоулина и ряд медалей за освобождение наших городов и взятие городов уже на германской территории. Но самая ценная для него, конечно – это медаль «За отвагу», которой его наградили за уничтожение пулеметной точки. А множество иных боевых эпизодов, в которых также приходилось рисковать жизнью и проявлять мужество и героизм, так и остались ничем не отмеченными эпизодами.

Как, например, пленение разведгруппой в той же Восточной Пруссии при взятии Кёнигсберга восьми немецких офицеров и 78 солдат, обслуживающих гигантские стационарные орудия, нацеленные из монолитного железобетонного форта на мост через реку Преголь, по которому должны были пойти наши войска.

– Нам какая-то бабка указала на этот форт, – вспоминает Кокоулин. – Русская, угнанная немцами сюда из Воронежа в числе многих наших людей, использовавшихся как рабы. «Там, – говорит, – ребятки, пушки большущие. Смотрите, как бы не покрошили ваших».

Разведчики перебрались через реку и видят: точно, торчат из встроенного в крутой берег форта жерла орудий. Нашли и вход в него, прикрытый стальной дверью-воротами, за которыми скрывались рельсы узкоколейки, по которой, видимо, подвозили снаряды. Вокруг – ни души. Попытались открыть дверь – не поддаётся. Постучали

в нее прикладами. Никто не отзывается. Но внутри все равно кто-то должен быть, иначе бы вход в форт был открыт.

И тогда разведчики связали вместе пять противотанковых гранат, несколько гранат от фаустпатронов, снабдили этот адский «винегрет» четырьмя детонаторами, подложили под стальную дверь и зажгли бикфордов шнур. Громыхнул такой силы взрыв, что, казалось бы, даже прусская река Преголь должна была выйти из берегов. Но когда рассеялись дым и пыль, оказалось, что дверь осталась на месте, лишь закопчена и ободрана осколками – вот как ладили немцы свои оборонительные сооружения.

Пока разведчики размышляли, чем бы ещё шандарахнуть по этой чёртовой двери, она вдруг тяжело, медленно приоткрылась и из нее высунулась палка с белой тряпкой на конце. «Рус, не стреляй, сдаёмся», – закричали из форта. Вот тогда-то и высыпала из железобетонного укрытия эта без малого сотня фрицев, не пожелавшая дальше испытывать свою судьбу, ведь война-то заканчивалась, и дальнейшее сопротивление было просто бессмысленно.

Конец войны застал Алексея Кокоулина в Пруссии. Но служба его продолжалась еще долго. Вернее, это было продолжение войны: из опытных фронтовиков, наподобие Кокоулина, прошедших огонь, воду и медные трубы, формировались специальные подразделения, которые уничтожали в лесах Прибалтики, а затем и Западной Украины банды националистов. Демобилизовался Алексей Иванович только в 1951 году, в звании старшины.

Вернулся он в родную Сибирь. Работал на строительстве Усть-Илимской ГЭС, потом перебрался в Эвенкию, где много лет проработал механизатором в геологических экспедициях – Борской, в «Шпате». Выйдя на пенсию, продолжал трудиться в качестве хозрабочего в окружной прокуратуре. Конечно, как ветеран войны пользовался уважением, его с другими фронтовиками приглашали на тожественные мероприятия, обычно

в День победы. Но одно дело – чествовать заслуженного участника боевых сражений на словах, и совсем другое – на деле. Многие годы он добивался у местных властей предоставления ему сносного жилья. А его все отфутболивали: «Ну не хватает жилья в посёлке, – объясняли ветерану. – Подождите еще немного…»

И вот Алексей Иванович сидит в редакции, смотрит на меня с надеждой, и снова повторяет:

– Ну так что, напишем Колю?

– Какому Коле написать надо? – не сразу понял я Кокоулина. – Кто он такой, этот Коля?

– Да не Коля, а Коль, – досадливо поморщился Алексей Иванович. – Который главный сейчас в Германии.

– Это который Гельмут Коль? – поразился я. – Канцлер? Что мы ему напишем? И зачем?

– Ну, напишем, что я, советский солдат, приглашаю к себе в гости кого-нибудь из ихних ветеранов, – простодушно сказал Кокоулин. – Пусть приезжают, посмотрят, как наши ветераны живут. Выпьем по сто граммов, повспоминаем, как воевали…

Так вот оно что: этот мужественный разведчик-старшина, бесстрашно дравшийся с немцами и победивший их, собрался приглашать к себе в гости своих бывших врагов?

– Пусть приезжают, – упрямо продолжал твердить мне Кокоулин. – Встречу, как положено. Какие там мы уже враги… Они тоже старики. Но зато как живут собаки, как живут!..

И тут все стало на свои места. Кокоулин своим письмом Колю ни на какую милость от побежденных им немцев не рассчитывал. Он не мог не понимать, что его письмо и вовсе может не дойти до адресата. Но кому надо – прочитают его. А там, глядишь, и его проблема с жильем наконец решится.

И я написал это чертово письмо канцлеру ФРГ Гельмуту Колю с приглашением к двум-трем немецким ветеранам войны (больше принять, к сожалению, не позволят стеснённые условия, извинялся Кокоулин) приехать погостить в Эвенкию к советскому солдату, разведчику-орденоносцу Алексею Кокоулину и выпить

с ним стопку-другую на брудершафт.

Письмо это я отпечатал на машинке и отдал его Алексею Ивановичу – он сказал, что сам отправит его. И бравый старикан, бережно спрятав письмо в карман, ушел. Облегченно вздохнул и я – Кокоулин забрал у меня половину рабочего дня!

А буквально через пару месяцев узнаю невероятную новость. Нет, никто к Кокоулину из Германии не приехал. Но ему дали благоустроенную однокомнатную квартиру в бывшем окружкомовском кирпичном доме!

С центральным отоплением! С водопроводом! С туалетом и ванной, наконец!

Такие квартиры и сегодня в сплошь деревянной Туре редкость, а тогда, в середине 90-х, это вообще была непозволительная роскошь для простых смертных. Так что, похоже, расчет бывшего фронтового разведчика оказался верным.

Его письмо прочитали, где надо, и запаниковали: а не дай Бог кто из-за границы и в самом деле приедет в гости к победителю, живущему в конюшне? И ветеран войны, бывший артиллерист и разведчик Алексей Иванович Кокоулин, пусть хоть и всего несколько месяцев, то есть до своего последнего дня, но все же пожил в человеческих условиях. И я до сих пор остаюсь рад тому, что приложил к этому руку…

Дорогие друзья!

Если вы хотите поддержать участников конкурса, то для этого имеется прекрасная возможность.

Поделитесь своими впечатлениями в соцсетях. Для этого предусмотрены специальные кнопки.

В Комментариях пишите свои соображения по поводу прочитанного, оцените конкурсную работу,

ваше мнение важно для наших авторов. В конце концов, пожелайте авторам удачи. 

А наши конкурсанты могут больше сообщить о себе, вступить в диалог с читателями.

Откроем секрет, члены жюри непременно будут обращать внимание на ваши комментарии.

Comments: 0